Повесть «СУДЬБА В МОИХ РУКАХ»

СУДЬБА В МОИХ РУКАХ

Автобиографическая повесть

ПРЕДИСЛОВИЕ

Я долго думала, прежде чем согласиться на эту непростую работу – стать литературным консультантом и редактором повести Петра Косихина «Судьба в моих руках». Я ничуть не сомневалась (и тем более не сомневаюсь сейчас, когда работа уже закончена), что родилась книга, которая вызовет много споров и раздумий, потому что то, о чём повествует Пётр — здесь, среди нас, а мы не знаем этого и знать это – больно. Больно, но необходимо.
Я уже не однажды высказывала мысль, что проблема не существует до тех пор, пока о ней не сказано вслух. Пётр Косихин сказал вслух о вещах, которые многих повергнут в шок, и я этому рада. Потому что он должен быть вскрыт, этот страшный гнойник нашего общества, скрытый от глаз обычных людей.
Мы познакомились с Петром десять лет назад. Однажды меня пригласили на встречу со студентами, в общежитие горного техникума . И в течение нескольких часов шёл живой разговор обо всём на свете – о жизни, о литературе, о смысле бытия, о человеческих взаимоотношениях…
На первом ряду сидел молодой человек лет двадцати и слушал так, что я невольно то и дело ловила его взгляд.
Когда, наконец, красный уголок опустел, он подошёл и представился:
— Пётр Косихин.
И, после некоторого замешательства, добавил:
— Я слушал вас, мне было всё очень интересно. И у меня есть давняя мечта: написать книгу о своей жизни…
Галина Михайловна Кибаленко, работавшая в то время завучем по воспитательной работе в горном техникуме, рассказала, что Пётр всю свою жизнь провёл в интернате для умственно отсталых. Она случайно познакомилась с ним на улице и была поражена, что молодой человек, абсолютно безграмотный в двадцатилетнем возрасте, в то же время никак не производит впечатление психически неполноценного человека.
И она решила ему помочь: уговорила директора техникума взять Петра на работу дворником, выделить ему комнату в общежитии.
Галина Михайловна же увела Петра и в вечернюю школу. И в ту пору Пётр как раз учился писать прописи…
Меня впечатлила судьба 20-летнего парня, его рассудочность и удивительно стойкая доброжелательность к миру, хотя жизнь его очень и очень не баловала. Когда-то в роддоме от него отказалась мать, решившая, что ей ни к чему «лишний рот».
До трёх лет Пётр находился в Доме ребёнка, а потом…а потом только потому, что для него не нашлось места ( !!!) в обычном детском доме, его перевели в интернат для умственно неполноценных детей . Это невозможно представить в наше время, но у него нет ни единой детской фотографии – детей, списанных из нормальной жизни ещё при рождении, не находили нужным фотографировать. Зачем?
Так что первые фотографии у Петра появились в возрасте за двадцать…
Этот парень с рождения лишён очень многого. Но, как ни странно, не озлобился, не стал мизантропом, а научился искать оправдание человеческим слабостям, объяснение необычным поступкам окружающих. Но, признаюсь честно, мне казалась несбыточной его мечта о книге…
Незаметно пролетели десять лет. И вот несколько месяцев назад меня разыскал возмужавший, повзрослевший Пётр Косихин. Окончил вечернюю школу. Многому научился.
Через администрацию президента нашёл следы матери – к тому времени её уже не было в живых – и ближайших родственников. Родственники оказались людьми, иметь с которыми что-то общее не захотелось…
Но самое главное – Пётр принёс мне рукопись повести «Судьба в моих руках». Я прочитала её залпом. Это история ребёнка, выросшего в казённом учреждении, ребёнка, выросшего среди чужих. Бесхитростное, в чём-то детски наивное, но потрясающее своей убийственной искренностью и честностью произведение.
От этой повести не отмахнёшься: «А, пустяки!» — как невозможно отмахнуться от стоящего на паперти ребёнка с протянутой за подаянием рукой. Это, друзья мои, отнюдь не «пустяки»!
Петру повезло: хотя и ушла давно на заслуженный отдых Галина Михайловна Кибалина, но она и её супруг Алексей Алексеевич стали для Петра не только самыми верными и искренними друзьями, но и почти родителями. Он советуется с ними во всём, ему очень важно их мнение, одобрение, поддержка.
Ну, что ещё? Работа над рукописью закончена. Я не знаю, кто, где и когда опубликует эту повесть, но она обязательно должна выйти в свет. Потому что вот это бесхитростное название, которое Пётр дал своему литературному детищу – «Судьба в моих руках» — возможно. Поможет какому-то отчаявшемуся человеку понять, что многое, очень многое в жизни зависит от нас самих.

ЕЛЕНА СТЕФАНОВИЧ,
Член Союза Российских писателей,
Заслуженный работник культуры Читинской области.
23 августа 2012 года, г. ЧИТА.

НЕСКОЛЬКО СЛОВ К ЧИТАТЕЛЮ

Мне сегодня очень странно держать в руках папку с окончательным вариантом моей повести. Разве кто-нибудь мог поверить (и прежде всего, я сам) в то, что эта книга всё-таки будет написана, что она всё-таки выйдет в свет и её прочитают люди?
Наверняка найдутся обыватели, которые спросят: «А что такого особенного сделал автор? Чем так уж интересна его жизнь для окружающих?».
Я думаю, интересна жизнь любого человека, кем бы он ни был, где бы ни жил, чем бы ни занимался.
Я же счёл возможным покуситься на личное время моих будущих читателей — а я очень надеюсь, что они всё равно у меня будут! — потому, что моя жизнь – очередная истории из российской серии «Этого быть не может!».
Тридцать лет назад моя мама, которую я так и не увидел живой и здоровой, родила меня и оставила в роддоме. Для неё я оказался очередной головной болью, я мешал ей одним своим появлением на свет жить так, как она считала нужным. Тем более, что у неё уже было двое старших детей…
Так я оказался в Доме ребёнка. В три с половиной года, когда подросших ребятишек определяют уже в детские дома и интернаты, судьба распорядилась так, что именно для меня не нашлось свободного места ни в одном из обычных детских учреждений.
И тогда меня отправили в дом-интернат для детей с умственной отсталостью…
Собственно говоря, сначала моя родная мама, а потом Родина – мать всё сделали для того, чтобы я стал настоящим, стопроцентным инвалидом. И так всё и произошло с теми ребятами, с которыми я рос, взрослел в интернате для умственно отсталых.
Но я — вырвался из этого замкнутого круга. И я сегодня хочу рассказать о жизни ребёнка, который везде, для всех был чужим и лишним. Но в то же время я хотел бы рассказать и о добрых людях, которые помогли мне вписаться в нормальную жизнь, вырваться из смрадного, тлетворного мира пожизненных инвалидов.
Итак, я начинаю свой рассказ…

РАННЕЕ ДЕТСТВО

Я помню себя с очень раннего возраста, лет, наверное, с полутора. Почти никто из детей в Доме ребёнка, даже трёхлетние, не умели говорить, или говорили очень плохо. А общались, зачастую, какими-нибудь односложными придуманными словами, при этом очень хорошо понимая друг друга.
И взрослых, конечно, мы понимали, и нянечек, и медсестёр, и врачей. Просто, как я сейчас понимаю, у них не было физической возможности возиться с каждым из нас индивидуально, развивать нашу речь, играть с нами, как это делают дома со своими детьми мамы. Мы росли всё время в окружении сверстников, под приглядом женщин в белых халатах, но все мы были безумно одиноки.
И когда в наше заведение приходили взрослые люди выбирать себе — как картошку на рынке! – «хорошего ребёнка», малышня кидалась к возможным папам и мамам наперебой, хватала их за руки, за одежду, все хотели понравиться гостям, всем хотелось «домой»…
Поначалу и я кидался вместе со всеми к посетителям, и тоже называл их мамой и папой, но на меня никогда не обращали особого внимания, просто отодвигали в сторону, как ненужную вещь. Может быть, по сравнению с другими ребятишками, которых забирали домой, я был внешне слишком неказист, а детей зачастую выбирали, как кукол, прежде всего, по вешним данным.
И однажды я понял, сам понял, что мне не нужно подходить к этим нарядным дяденькам и тётенькам, я им не нужен.
Это был первый усвоенный мною жизненный урок: я некрасивый, меня не выберут никогда. Я всегда буду здесь, с детишками и нянечками…
Тем не менее, бесхитростное детское сердечко нуждалось уж если не в любви окружающих, то хотя бы просто в доброжелательстве и хорошем отношении. Я всё время заглядывал в глаза взрослых, пытаясь увидеть ответную улыбку. Иногда кто-то из нянечек или медсестёр мимолётно гладил меня по голове, и я уже этим был счастлив.
Но бывало и другое. Я, уже взрослый человек, частенько с содроганием вспоминаю один случай…
Однажды ночью меня разбудила Люся, молодая красивая няня, ей в ту пору было лет 18 – 20, и я подумал, что это, как всегда, будят в туалет. Но оказалось, что эта няня решила надо мной «подшутить». Она втолкнула меня в туалетную комнату и выключила свет, а я всегда боялся темноты, и она это хорошо знала. Мне стало очень страшно. Я плакал и кричал, колотился в дверь, просил, чтобы меня выпустили.
Я упал на пол около двери и уже едва не терял от ужаса сознание, как вдруг услышал, что дверь открывается. Вскочив на ноги, я увидел, как на меня из темноты надвигается страшный огромный медведь с горящими глазами – как оказалось потом, это была наша красавица Люся. Она натянула на себя медвежью шкуру, лежавшую на полу в игровой комнате. А её напарница, женщина лет 50 – 55, вынимала изо рта вставную челюсть и щёлкала ею, пугая меня .
Я испытал тогда такой ужас, от которого не могу избавиться даже сейчас, став взрослым.
До сих пор не могу понять, зачем они это делали. Развлекались? Но тогда какое же неразвитое, злобное сердце нужно иметь женщине, чтобы наслаждаться ужасом, страхом маленького ребёнка!
После этого я не мог спать, меня мучили кошмары, я всегда просыпался в поту от ужасных ночных видений. Уснуть я мог только при включённом свете, и так продолжалось целых десять лет.

БОЛЬНИЦА

Однажды ночью мне стало очень плохо. Никто не мог понять, что со мною случилось, но боль была ужасной.
На «скорой помощи» меня увезли в больницу. Вместе со мной поехала няня Рита. Всю дорогу она меня успокаивала, но я всё равно громко плакал.
В больнице меня положили на каталку и повезли в операционную.
Первый раз в жизни я увидел, что за меня кто-то переживает и хочет, чтобы со мной всё было хорошо.
В операционной всё было для меня настолько необычно и ново, что я с испугу пытался «воевать» с докторами. Но мне дали наркоз, и я уснул
Не знаю, сколько времени я проспал. Очнувшись, долго не мог понять, где я, всё казалось мне странным, необычным.
Только увидев около себя женщину в белом халате, понял, что это – больница.
Женщина взяла меня на руки, приласкала. Несмотря на послеоперационную боль, я испытал доселе незнакомое мне чувство успокоенности, защищённости. Можно сказать, впервые в жизни я был почти счастлив.
Через несколько дней я уже носился по больничному коридору, заглядывал во все палаты. Как я сейчас понимаю, видимо, пациенты знали, что я – из детского дома, и меня наперебой угощали яблоками, конфетами, печеньем. Впервые в жизни я оказался в обществе людей, которые ничего не пытались у меня отнять, наоборот, задаривали меня гостинцами, и мне всё казалось, что это какая-то сказка, что так вообще-то не бывает…
Я был очень любопытным ребёнком, меня всегда тянуло к технике. Так было и в тот раз. В больничной палате стоял телевизор, и несколько человек смотрели какую-то передачу.
В этот момент погас свет. Не знаю, как это получилось — наверное, всё то же неуёмное детское любопытство — но я подобрался к телевизору. Задняя крышка у него была снята, и я схватился за какую-то деталь.
И в этот же самый миг дали электричество. Меня начало бить током. Я трясся, как в лихорадке, хотя не мог даже крикнуть. Наверное, это была такая страшная картина, что люди, не раздумывая, кинулись мне на помощь. Но каждого, кто ко мне прикасался и пытался оттащить в сторону, «притягивало» ко мне, как магнитом. Так образовалась куча примерно из пяти человек. Нас било током, мы стояли «паровозиком», как в сказке, где «дедка за репку, бабка за дедку», пока нас не вытянул один человек.
Когда мы упали на пол, я потерял сознание. Очнувшись, я обнаружил, что вокруг меня никого не было, я находился в своей палате, в своей кроватке…
У меня была высокая деревянная кровать с решётками по бокам, чтобы я не падал. Помню, как нянечки иногда качали меня, чтобы я уснул. Ко мне подошла медсестра, я знал, что её зовут Надеждой. Она взяла меня на руки, крепко-крепко прижала к себе и сказала: «Петя –Петушок, славный ты мой! Никуда бы я тебя не отпускала, был бы ты моим сыночком!»
В этот момент я увидел, как у неё на глазах появились слёзы, и такая грусть была у неё на лице, что даже у меня, несмышлёныша, сжалось сердце.
Я тоже обнял её, и был так благодарен этой женщине за её неожиданную и потому особенно дорогую для меня ласку.
В Доме ребёнка нас кормили, купали, переодевали, при необходимости, лечили. Но никто нас не целовал, не баловал, не ласкал. Мы были Детьми –Выросшими -Без — Любви.
Меня переполняла радость оттого, что возле меня появился человек , для которого я не безразличен, который любит меня. Разумеется, я не мог бы выразить в ту пору своих чувств словами, не было у меня таких слов, но было умение глубоко чувствовать и переживать
И тут через несколько минут подошёл врач и сказал, что меня выписывают. Я не совсем понимал, что происходит. Я уже успел привыкнуть к вольготной жизни в больнице, в окружении добрых людей, и Дом ребёнка практически не вспоминал. Так куда же меня «выписывают»?
Надежда опустила меня на пол и вышла вслед за врачом. Я слышал, как она уговаривала его в коридоре оставить меня в больнице ещё хотя бы на недельку, но врач был непреклонен, сказал, что за мной из Дома ребёнка вышла машина и уже вот – вот будет здесь.
Медсестра зашла в палату, словно в воду опущенная. Она-то понимала, что совсем скоро мы с ней расстанемся, и Бог знает, увидимся ли когда-нибудь снова. А я кинулся к Надежде на шею и сказал: «Мама». И повторил снова, радостнее и громче: «Мама! Мама!»…
…А потом мне принесли верхнюю одежду и стали меня одевать. Я подумал, что меня собирают на прогулку, но на улице я увидел знакомые лица нянечек из Дома ребёнка и понял, что сейчас меня увезут отсюда навсегда. Мне так не хотелось отсюда уезжать! Я взял маму Надю за руку и с такой преданностью смотрел на неё, так ждал, что она схватит меня на руки и унесёт к себе домой…Дальше мои мечты не распространялись. Для нас, детдомовских, «домой» было всё равно, что в царствие небесное. Лучше дома, желаннее дома не было ничего.
Мама Надя подвела меня к машине, посадила в неё и попросила, чтобы я не плакал. А она ко мне скоро приедет в гости. Она наскоро смахнула с лица слёзы, улыбнулась мне, поцеловала и помахала на прощание рукой.
Няня взяла меня на руки, и машина тронулась. Я смотрел в окно и видел, как удаляется, становится всё меньше и меньше моя «мама» . Она стояла на крылечке и махала мне вслед рукой, а машина увозила меня всё дальше и дальше, в неизвестность…

И СНОВА ДОМ РЕБЁНКА

Не помню, сколько мы ехали, но постепенно я стал успокаиваться и даже немного поспал в дороге. Из окна машины я увидел знакомое двухэтажное здание. Встречать меня вышла молодая няня. Мы зашли с ней в корпус, она раздела меня .Я огляделся по сторонам и заметил, что вокруг как-то странно всё изменилось. Немного погодя я понял, что детей здесь осталось совсем мало, человек пять или около того.
Уже потом из разговора взрослых я понял, что детей, достигших трёхлетнего возраста, отправили по другим детским домам и интернатам. На смену им привезли других ребятишек, более младшего возраста.
Здание Дома ребёнка было двухэтажным. На первом этаже находились спальни, в которых стояли детские кроватки, а слева – кабинки для одежды с приклеенными картинками. Ещё на первом этаже была игровая комната, там находились детские манежи для самых маленьких и было огромное количество всевозможных игрушек. А ещё там был злополучный туалет, о котором я уже рассказывал.
Кухня и столовая тоже находились на первом этаже.
А ещё там были большие высокие лестницы на второй этаж, по которым маленьким ребятишкам было очень нелегко подниматься.
В игровой комнате у нас стоял большой телевизор, нас усаживали перед ним и мы смотрели «Спокойной ночи, малыши!».
Один раз я остался один в игровой комнате, няня куда-то вышла. Я вскарабкался на подоконник, чтобы включить телевизор. Однако я был слишком мал и слаб, руки у меня соскользнули, и я с грохотом полетел на пол. Телевизора, конечно, я так и не включил.
Услышав грохот, на мой плач прибежала няня, подхватила меня на руки и тихонько пожурила: «Петька, горе ты луковое, что ж тебя всё на приключения-то тянет?». Чтобы я успокоился, она начала мне петь песенку, которую я помню до сих пор. Она напевала мне до тех пор, пока я не уснул…
Так прошёл ещё один день моей маленькой жизни.
Возле Дома ребёнка была игровая площадка, где в тёплое время года мы копошились в песочнице или катали иногда мячик. Зимой нас никогда не выводили на улицу, наверное, опасались, что мы простудимся и заболеем. Зато, когда наступало лето, мы почти целый день проводили на улице.
Это было в начале лета.
Вокруг нашего Дома был большой деревянный забор, но даже он не смог остановить меня в тот день. Мы, как всегда, играли в мяч на детской площадке, с нами была няня Рита. Ей нравились маленькие дети, особенно она любила меня и всегда со мной играла. Детей на площадке было человек пятнадцать, и ей одной трудно было за всеми уследить. Двое детей что-то не поделили, и один из них громко плакал. Няня бросила мне мяч и пошла посмотреть, что там случилось.
А мяч поскакал в сторону забора. Мне трудно было за ним угнаться, и я настиг его только у ограды. Когда я поднял голову и увидел высокие широченные серые доски, мне стало любопытно, что там, за этим забором, находится.
Оглядевшись, я увидел, что одна из досок неплотно прибита, и там — широкая щель. Отодвинув доску в сторону, я пролез в эту щель. По другую сторону ограды оказался совсем другой мир, абсолютно мне неизвестный.
Только сейчас я понимаю, какой опасности я подвергался, ведь совсем рядом с нашим забором находилась проезжая часть, по которой с грохотом проносились огромные машины.
Они ревели так громко, что просто оглушили мне, и мне стало невыразимо страшно. Я стоял на обочине дороги и не мог двинуться с места, так ошеломил меня этот мир.
И тут сквозь весь шум и грохот я услышал, как кто-то меня зовёт. Я оглянулся и увидел, как няня , отчаянно размахивая руками, с невероятной скоростью несётся ко мне. Она схватила меня за руку и оттащила от дороги. Я посмотрел на неё и увидел, что она бледна, как мел, её трясло так, что я сам испугался. Она завела меня в наш Дом, положила к себе на колени и весьма чувствительно отшлёпала по мягкому месту, приговаривая сквозь слёзы: «Нельзя, противный ты мальчишка, убегать со двора! Нельзя своевольничать!»…
Потом, успокоившись, она очень серьёзно объяснила мне, почему нельзя убегать на улицу.
Я долго плакал, потом понемногу успокоился, ко мне вернулось хорошее настроение.
Вскоре ко мне стали подходить другие дети, и вот уже, сидя на полу, мы катали мяч и звонко смеялись.
А назавтра случилось новое событие, надолго выбившее меня из колеи. Утро было солнечным и безветренным, и все мы превдкушали долгую прогулку на игровой площадке. Вдруг ко мне подошла няня, явно чем-то недовольная, схватила меня за руку и потащила в игровую комнату .До этого я слышал шум на втором этаже, взрослые ругались — впрочем, это происходило достаточно часто, почти каждый день, — но сегодня ругань звучала особенно громко.
Няня завела меня в комнату и включила телевизор, шла какая-то взрослая передача. Сама она тем временем ходила по комнате, сложив на груди руки, и бросала на меня исподлобья недовольные взгляды.
Я был слишком мал и зависим , я не понимал, в чём провинился и за что на меня сердятся, и мне стало страшно.
Вдруг раздался стук в дверь, и в комнату вошла женщина. Она спросила: «Я могу увидеть мальчика Петю? Он зимой у нас в больнице лежал»…Она ещё не договорила эту фразу, а я уже сорвался со стула и кинулся к ней со всех ног. Это была моя «мама» Надя, которую я ждал всё это время, о которой мечтал и уже совсем было перестал верить, что когда-нибудь она вернётся!
Безоглядное счастье захлестнуло меня…
Слава Богу, няня вышла из комнаты, её присутствие всё же несколько сковывало меня: я знал, что она почему-то не очень хорошо ко мне относится, и частенько наказывала меня совсем без причины.
В ту же минуту «мама» стала целовать меня и говорить, как она обо мне беспокоилась, скучала, часто вспоминала меня. Просто так сложилось, что раньше она приехать ко мне не могла…
У «мамы» Нади были тёплые нежные руки, от неё пахло какими-то удивительными цветами — много позже я узнал, что так пахнут духи. Она всё говорила, говорила, говорила…а я всё ждал, когда она, наконец, скажет мне: «Собирайся, Петя, пошли домой»…
Я понятия не имел, каким он бывает, этот «дом», но я свято верил, что это – сказка, где всё будет чудесно, как в телевизионных мультиках. И вдруг я услышал виноватый голос «мамы»: «Петенька, моя дорогой, я тебя очень люблю, очень, ты слышишь? Я была бы счастлива иметь такого сыночка. Но, малыш, у меня скоро будет свой ребёночек, маленький…у меня маленькая квартира, не получится нам жить всем вместе. Прости меня, дорогой»…
Я навсегда запомнил её слова, но из всего сказанного понял только одно: «мама» не возьмёт меня домой…это было для меня несказанное горе. Но я старался не плакать, потому что навзрыд плакала она, мама Надя, и я чувствовал, что она действительно любит меня…
Тут в комнату вошла няня, буквально оторвала меня от «мамы» и взяла на руки. Надежда вытерла слёзы, сказала, что опаздывает на работу и медленно вышла из комнаты…
Много лет спустя я понял, что это расставание с «мамой» сделало меня намного мудрее и старше. Я понял главное: даже те, кого ты любишь и которые, вроде бы, любят тебя, не в состоянии изменить мою жизнь. Не будет никаких «домой», никаких чудес и сказок. Я никому не нужен.
С того дня я полюбил играть в одиночку, я перестал верить взрослым и не ждал от них ничего хорошего. Но и плохого я не очень-то боялся: в моей маленькой жизни к тому времени уже случилось столько печального и просто страшного, что я как-то одеревенел внутренне и ощетинился.
Я по-прежнему выполнял всё, что говорили старшие, но выполнял не из любви к ним и не из страха перед ними, а просто знал: я – маленький, и меня всё равно заставят сделать так, как нужно им, взрослым…

НОЧНЫЕ СТРАХИ

…В ту ночь я никак не мог уснуть. Встал с кровати, долго бродил по комнате, потом вышел в коридор. Ночь была такой лунной, что холодный свет ночного светила освещал часть коридора, а другая была как бы в сумерках. Побродив по коридору, я вошёл в другую комнату.
В углу я увидел смутный силуэт стола. Когда подошёл ближе, увидел, что на столе что-то стоит. Это была ультрафиолетовая лампа для прогревания заболевших детей, наверное, кто-то из нянечек оставил её здесь. Мне захотелось её включить и посмотреть, что будет, но я никак не мог до неё дотянуться, а стол был высокий. Тогда я пододвинул стул, вскарабкался на него и включил лампу.
Она вспыхнула так ярко, что буквально ослепила меня. Глазам стало так больно, что я стал метаться по комнате, запинаясь обо всё, переворачивая стулья. Это продолжалось несколько минут.
Когда боль стала стихать и зрение стало возвращаться, я подошёл к окну. Казалось, на сегодня все беды кончились.
Я не заметил, что на окне кто-то сидел. Когда я подошёл поближе, из темноты на меня уставились два огромных зелёных глаза. Неведомое существо выгнулось и стало фыркать. Как оказалось потом, это была чёрная кошка, которая сидела на подоконнике. Не знаю, как она там оказалась, наверное, запрыгнула, спасаясь от собак.
Но я был слишком мал, чтобы ко всему этому отнестись рассудочно, я просто испугался, как это случилось бы с любым маленьким ребёнком, и я побежал прочь, в испуге налетел на стол и опрокинул его. Стоявшая на нём лампа всё ещё была включена, и она упала прямо на меня. Лампа была такой раскалённой, что обожгла мне руку, я не мог стерпеть боль и стал плакать. Услышав мои рыдания, прибежали няни, увидели меня лежащим на полу, а рядом со мной лежала всё ещё работающая лампа.
Меня укутали в покрывало и унесли в спальню, наложили на обожжённую руку повязку, и боль постепенно стала стихать.
Наверное, из-за перенесённого шока у меня стала подниматься температура. Сквозь навалившуюся дрёму я слышал, как нянечки шёпотом спорят около меня, вызывать мне «скорую» или нет, поскольку наша медсестра дежурила только днём. Решили пока обождать.
К утру температура у меня стала спадать, я почувствовал себя почти здоровым. Старшая смены осмотрела мою руку, поцеловала меня и сказала: «Слава Богу, всё обошлось. Теперь всё будет хорошо».
И я почувствовал себя почти счастливым, потому что понял, что всё же обо мне беспокоятся, я не безразличен нашим няням.
И я снова заснул, а когда открыл глаза, было уже совсем светло. И первое, что я увидел – няня на соседней кровати, продежурившая около меня всю ночь. Было видно, что она измотана этим беспокойным ночным дежурством, но, увидев, что я проснулся, она взяла меня на руки и крепко обняла. «Петька — петушок, беспокойное ты хозяйство!» — прошептала она мне на ухо…И я, не избалованный вниманием взрослых, прижался к ней и почувствовал в тот момент какую-то к ней привязанность…
Тут распахнулась дверь, и я увидел, что на пороге стоит медицинская сестра. Это была молодая красивая женщина, на которую мы, дети, всегда смотрели, как на сказочную фею, так она была не похожа на наших нянь и поварих, замордованных своей тяжёлой и неблагодарной работой. Медсестра распорядилась, чтобы няня одела меня и привела в медпункт на осмотр.
И вот я уже в медпункте, в белоснежном царстве стеклянных шкафов и халатов. Мне измерили температуру, сменили на руке повязку. Няня попросила, чтобы на пятиминутке не докладывали о случившемся, а то ей объявят выговор с занесением в личное дело, а может, не дай Бог, лишат работы. А «скорую» не стали вызывать потому, что своими силами справились.
Медсестра пообещала, что о случившемся докладывать не станет.
Я хоть и храбрился, но рука у меня сильно болела, и эта боль стала мне уроком на будущее. Хотя, честно говоря, меня всё время тянуло к каким-то «приключениям»: мне хотелось знать, как устроены игрушки, всевозможные приборы, вещи, как растут растения, строятся дома…Домашним детям всё это объясняют и показывают мамы, а в Доме ребёнка нянечкам и медсёстрам, дай Бог, уследить, чтобы все были накормлены и чисто одеты. Как говорится, не до жиру. Поэтому я всё время пытался сам удовлетворить своё любопытство, и хорошо, если всё это обходилось без очередного ЧП.

ЖИЗНЬ МОЯ КРУТО МЕНЯЕТСЯ

Прошло несколько месяцев. Вот и конец осени. Уже стояли настоящие зимние холода, и было понятно, что зима будет долгой и беспощадной.
В один из таких мрачных, холодных дней, когда за окном дул пронизывающий ветер, ко мне подошла няня и сказала, что скоро мы расстанемся навсегда. И, медленно развернувшись, вышла на кухню.
Не знаю, что она там делала, но одно могу сказать точно: там готовилось что-то необыкновенно вкусное, если судить по доносившимся запахам.
Вернувшись через некоторое время, няня взяла меня на руки и понесла на кухню. Такого изобилия продуктов мы, дети, никогда прежде не видели. Там были даже фрукты, вкус которых нам был просто неизвестен.
Я не могу сказать, что нас морили голодом, конечно, нет. Но еда была ужасно однообразной, я бы даже сказал, унылой: несколько раз в день каши, крупяные супы, кисели, компоты, изредка сок и молоко.
А тут я увидел тарелку с супом, который был ярко-красным, как флаг, и восхитительно пах. Это был борщ, в то время я просто не знал, как он называется, но понравился он мне безоговорочно. В то время я ещё не умел есть самостоятельно: мог руками залезть в тарелку или вылить всё на себя, поэтому няня села рядом и стала аккуратно кормить меня с ложечки.
Наевшись, я слез со стула и выскочил в коридор. Я хотел самостоятельно спуститься с лестницы. Увидев это, няня успела подскочить и, схватив меня за шиворот, оттащить в сторону. Полученную от неё трёпку я перенёс без воплей — во-первых, уже был большой опыт по части получения наказаний, во-вторых, няня весьма эмоционально изобразила, что со мной могло случиться, если бы я оступился и покатился вниз по крутой лестнице.
В коридоре у нас стояла тумбочка, а на ней какой-то чёрный аппарат. Я часто видел, как работники дома ребёнка подходили к нему, брали трубку и с кем-то разговаривали. Это был телефон. Я тоже часто забирался на стул, набирал наугад какие-то цифры и подолгу «разговаривал» сам с собой. Так было и в этот вечер.
Я стоял на стуле около телефона, размахивая руками, и безостановочно о чём-то лопотал.
В этот момент подошла няня с моей верхней одеждой в руках и попыталась меня одеть. И тут я вспомнил, что днём меня обещали куда-то «навсегда» увезти. Я стал отчаянно сопротивляться и кричать. Я не знал, что такое «навсегда», но каким-то непостижимым чувством понимал, что для меня это будет что-то страшное.
Няня так и не смогла меня одеть, и, раздосадованная, бросила мою одежду на пол и позвала свою напарницу.
— Слушай, у тебя есть номер телефона той женщины, что приходила к Пете?
— Есть! — ответила та, и, выйдя куда-то, через пару минут вернулась с листком бумаги, на котором был записан телефон моей «мамы Нади».
Она долго дозванивалась по этому номеру, но ответа всё не было. Наконец, кто-то взял телефонную трубку на том конце провода, и она быстро объяснила, по какому поводу звонит, и попросила «маму» приехать.
Начались минуты ожидания. Обе няни были сильно взволнованны, так, что одна, сколько ни пыталась, не смогла закурить — так у неё тряслись руки.
Сегодня, уже взрослый, я понимаю, что тогда происходило. Они, конечно же, уже знали, в какое заведение меня переводят, и переживали за меня, чувствуя какую-то свою невольную вину за происходящее.
В Доме ребёнка работали одни женщины. В этом типично женском коллективе не было никаких тайн и секретов. Все уже знали, что в этот день в Доме работала комиссия, решавшая дальнейшую участь детей. И няни уже знали, что, поскольку для меня не нашлось ни одного свободного места в обычном детском доме — интернате, я был распределён в дом – интернат для умственно отсталых. Няни понимали, что таким образом была определена вся моя будущая жизнь: после специализированного дома – интерната путь у меня был один — в глубокие пожизненные инвалиды, с убогим существованием до конца дней своих в колонии для хроников…
Я же в это время сидел у окна и смотрел на улицу. Настроение у меня было подавленным. За окном становилось всё темнее и темнее, и фары проносившихся мимо машин казались всё ярче. Казалось, время остановилось.
За спиной раздался скрип половиц. Я обернулся и увидел одну из нянь. Она медленно подняла руку и погладила меня по голове.
— Бедный, бедный мальчишка! — прошептала она.
Она взяла меня на руки и стала ходить по комнате, тихо шепча мне на ушко:
«Петька – Петенька, прости ты нас, маленький!»…
Я видел, что она плачет. Её слёзы капали мне на кофту, и на душе становилось чуть легче: я понимал, что они всё равно любят меня, даже если поступают не так, как мне хотелось бы…Так, казалось, прошла целая вечность.
В дверь кто-то постучал. Оставив меня, няня подошла к двери.
— Вы мне сегодня звонили? — услышал я знакомый женский голос.
— Да. – ответила няня.
И тут в комнату вошла «мама Надя».
Не сняв даже верхней одежды, она бросилась ко мне и крепко — крепко обняла меня.
Я вздохнул, как-будто долго – долго куда-то бежал и вот, наконец, достиг финиша. Я почему-то уверился, что, коли «мама Надя» здесь, мне никто и ничто не страшено, всё у меня будет хорошо.
Мы, дети, растущие в «казённых домах», были лишены не только тепла родной семьи, родительской любви, мы были лишены куда более важного — полноценных новых впечатлений, встреч с новыми людьми и многого того, что формирует полноценную психику маленьких детей. Постоянное окружение не слишком образованных, часто истеричных, склочных женщин тоже вносило свою лепту. В итоге, самое маленькое событие в нашей жизни превращалось в катастрофу или событие мирового уровня…
А уж появление человека «с воли» — это было что-то совсем запредельное!
И я стоял, замерев, около «мамы», и столько чувств рождалось в моей душе, что я почти терял сознание.
Наконец, «мама Надя» стала меня одевать. Застегнув на мне пальто и шапку, завязав шарф, она взяла меня за руку, и мы пошли к выходу.
Провожать меня вышел весь персонал, который в это время находился в доме ребёнка. Кто-то просто махал мне вслед рукой, а некоторые плакали навзрыд. Я оглянулся и тоже помахал им рукой. Чувство тревоги и растерянности не покидало меня. Хотя рядом со мной была «мама» и две сопровождающие няни, я всё равно чувствовал, что происходит что-то необыкновенное, страшное в моей жизни, что ждёт меня НЕИЗВЕСТНОСТЬ, которой я боялся больше наказания за свои шалости. Ведь всё, что было в моей жизни, находилось в стенах Дома ребёнка, все мои горести, печали и редкие радости, все мои маленькие друзья, любимые игрушки. Я всё терял, отправляясь в неизвестность…
Мы шли по заснеженной дороге к воротам, и снег приятно хрустел под ногами. Луна заливала молочным светом все окрестности и звёзды горели ярко – ярко — казалось, они высыпали провожать меня.
Недалеко от ворот стояла машина, она ждала нас, а мы шли неспеша, потому что дорога была довольно скользкой. Я успел разглядеть машину и вспомнил, что на ней меня увозили в больницу.
Подошёл водитель, высокий здоровенный дядька, открыл дверцу, и мы стали усаживаться на сидения.
Когда няни заняли свои места в салоне, «мама Надя» аккуратно передала меня им на руки — сейчас мне кажется, она догадывалась, как, порой, эти няни с нами обращались. Затем она тоже села в салон, захлопнула за собой дверцу, и машина тронулась с места.
Я сидел, вцепившись в рукав её пальто. Мне казалось, пока она вот так, рядом, ничего страшного просто не может произойти.
В машине было довольно холодно, но я сидел между двух женщин, и их тепло согревало меня. Я смотрел в окно на мелькавшие изредка машины –было уже поздно, мои друзья в Доме ребёнка давно легли спать. Взрослые тихо разговаривали между собой, но я не прислушивался к их беседе, они всегда говорили о каких-то скучных, неинтересных вещах.
Но вот «мама» Надя сказала: «Слава Богу, приехали». Машина остановилась, няни и мы с «мамой» вышли из салона и пошли к вокзалу. Пройдя в зал ожидания, мы увидели там довольно много людей — кто-то читал газету, кто-то тихо беседовал с провожающими, кто-то спал.
Мы нашли свободную скамейку и расположились на ней.
Было видно, что «маму» гложет какая-то печаль, она еле сдерживается, чтобы не заплакать. Заметили это и нянечки, стали участливо расспрашивать её, что случилось. И она рассказала, как обошла множество инстанций, пытаясь оформить документы на моё усыновление, но ей везде отказали из-за отсутствия жилплощади.
— Мы можем вам чем-нибудь помочь? – участливо спросили няни.
— Не говорите Пете, что я с вами не поеду. Я ему всё скажу сама.
Я сидел неподалёку и очень хорошо расслышал этот разговор. Мне было интересно, что будет дальше.
«Мама» не смогла себя дольше сдерживать, подошла ко мне, села рядом на корточки, посмотрела мне в глаза: «Петя, сынок, я сделала всё, что могла, но мне не разрешили взять тебя домой. Мы расстаёмся с тобой совсем, навсегда. Не обижайся на меня. Я всегда тебя буду помнить, всегда буду считать своим сыночком. Ну, не судьба нам — быть вместе!».
Я запомнил эти её слова на всю жизнь, хотя был совсем маленьким шкетом. Я запомнил тогда слова, а понял одно: «маму» Надю я больше не увижу. Совсем, никогда. Это было так страшно и обидно, что я закрыл лицо руками и не хотел никого видеть. Это было, как страшный сон. Но страшный сон с наступлением утра заканчивается, а эта беда должна была остаться со мной на всю жизнь…
Объявили посадку на наш поезд. «Мама» взяла меня за руку, и мы все вместе пошли на посадку.
На перроне, около нужного нам вагона, стояла женщина в форменной шинели – проводница – и проверяла документы. Одна из нянь протянула ей два паспорта и три билета.
— Сколько минут стоянка поезда? — спросила «мама»
— Сорок минут. – ответила проводница.
-Тогда я посижу немного в вагоне.
Мы зашли в купе, я сел на нижнюю полку у окна.
Затянувшееся прощание хотелось как можно скорее прервать. Тем более, мне нужно было свыкнуться с мыслью, что меня везут в какие-то неизвестные мне места, где будут другие няни, другие дети…и больше никогда не будет «мамы» Нади.
Но вот в купе вошла молоденькая проводница и объявила, что провожающие должны покинуть вагон.
«Мама» поправила на голове платок, попрощалась с моими сопровождающие, и крепко-крепко прижала меня к груди. Говорить уже было не о чем, всё было сказано. Она вышла на перрон.
Поезд тронулся и стал набирать скорость. А я сидел у окна и махал «маме» рукой. Она изо всех сил бежала за вагоном, что-то кричала…но вот споткнулась и упала. Кое-как она встала и попыталась бежать дальше, но силы оставили её, и мама Надя опустилась на снег…
Мне, ничтожному маленькому детдомовцу, довелось перенести и это испытание. Теперь я с гордостью могу сказать, что я его прошёл, хотя ещё долго – долго ныло моё сердечко при одном только воспоминании о прощании с «мамой», о моих несбыточных мечтах жить «дома».
Однако прощание с Домом ребёнка, привычной размеренной жизнью было только началом моих дальнейших испытаний и потрясений. Для меня всё только начиналось.

ДОРОГА

«Мама» Надя осталась на перроне Читинского вокзала. Перед уходом она выложила на столик свёртки с дорожными припасами – колбасой, печеньем, конфетами , большой термос с горячим чаем. И. когда поезд тронулся, няни принялись за поздний ужин , к которому они добавили и свои домашние припасы. Пытались накормить и меня, но от перенесённых волнений я совершенно не хотел есть, и тогда одна из моих сопровождающих раздела меня и положила спать на вторую полку.
Некоторое время спустя, поев и убрав оставшиеся продукты, угомонились, наконец, и няни. Обе они устроились на нижних полках, и вскоре раздалось их сонное дыхание. Одна спала почти неслышно, едва посапывая носом, зато вторая храпела так, что, казалось, моя верхняя полка вот-вот обрушится от этих сокрушительных звуков. Я окликнул её несколько раз, пытаясь разбудить, но она самозабвенно продолжала храпеть, и я попытался слезть вниз. К сожалению, не рассчитал своих сил и со всей мочи грохнулся на пол обо что-то металлическое — как потом выяснилось, это был взятый в дорогу горшок. Вообще-то, в то время я уже был достаточно терпеливым парнишкой, но боль в этот раз была настолько невыносимой, что я разрыдался во весь голос.
Обе няни проснулись, поднялась суматоха. К тому же в купе зашла услышавшая моя истошный вопль проводница и спросила, что происходит. Заспанные няни объяснили, что, мол, положили пацана на вторую полку, а он оттуда свалился.
Проводница была поражена: «Да в своём ли вы уме, женщины, крохотного мальчонку на вторую полку толкать?! А если бы он покалечился, или насмерть разбился бы?!».
Няни затеяли между собой перебранку, обвиняя друг друга в случившемся. В итоге, меня переложили вниз, и я, наконец, забылся тревожным сном…

ПРИЕХАЛИ…

Утром я проснулся от стука в дверь купе. За окном светало.
— Просыпайтесь. — заглянула к нам проводница. – Подъезжаем.
Мои сопровождающие, как солдатики, подскочили на своих полках и стали собираться. Быстро сложили постельное бельё, одели меня. Про умывание забыли, но тушь и губную помаду из сумочек извлекли и стали увлечённо «наводить красоту».
Я ещё толком не проснулся, а меня уже тормошили, как куклу, напяливая на меня валенки, пальто, шапку.
И тут одна из нянь уселась рядом со мной и сказала: «Ну, вот, скоро мы уже совсем расстанемся. У тебя будет другой интернат, другая семья, другие воспитатели и дети».
И у меня опять потекли слёзы, молчаливые и горькие. Всё-таки где-то подспудно, неосознанно я надеялся, что мы с нянями куда-то съездим, а потом на этом же поезде вернёмся обратно. И всё будет продолжаться, как прежде.
Оказывается, я больше никогда не вернусь в свой Дом, никогда не окажусь в своей спальне, в своей кроватке. И не буду больше играть с детьми на нашей игровой площадке…Для меня это было настоящим горем. В моей жизни ничего больше не было, только Дом ребёнка и те, кто там жил и работал. И вот теперь ничего этого не будет! О том, что будет взамен, я не думал. Просто потому, что не мог себе представить, ЧТО может быть взамен…
Я уже почти не обращал внимания на то, что поезд остановился, и множество пассажиров потянулись на выход, обвешанные сумками, кульками и чемоданами. Я сидел со своими сопровождающими и ждал, когда освободится забитый пассажирами и багажом выход на улицу.
Но вот подошла и наша очередь. Одна из нянь крепко схватила меня за руку, и мы пошли на привокзальную площадь, где нас уже ждал автобус из интерната, который на долгие годы должен был стать моей тюрьмой и моим домом.
И вот мы размещаемся в автобусе, и тот с натужным воем отправляется в путь. Нас сопровождает медсестра из интерната.
Мы проезжаем городские кварталы, и автобус сворачивает на трассу, идущую через лес. Мы едем мимо могучих заснеженных сосен, и постепенно слёзы мои высыхают — я никогда ещё не видел настоящего леса, всё это было так красиво!
Но вот автобус подъезжает к высоким голубым воротам, рядом с которыми находится маленький уютный домик – сторожка . Вахтёр открывает створки ворот, и мы въезжаем в огромный двор.
Само здание интерната оказалось огромным двухэтажным кирпичным домом, за оградой которого на многие десятки километров расстилался густой хвойный лес…
— Ну, вот мы и приехала.- сказала нам медсестра, вышла из автобуса и направилась в интернат. Следом за ней потянулись и мы – я и две моих сопровождающих няни.
Мы оказались в большом холле. Прошли за медсестрой через него и увидели широкий длинный коридор, разделённый на две половины. В начале коридора была ведущая на второй этаж лестница, такая же лестница была в середине и в конце коридора.
Воспользовавшись первой, по широким пологим ступенькам мы поднялись на второй этаж, прошли по коридору до самого конца и там снова повернули направо.
Три женщины неотступно сопровождали меня. В эти минуты я вполне понимал, что моя судьба находится в руках этих взрослых.
И вот мы оказываемся в ещё одном небольшом холле, перед распахнутой дверью какого-то кабинета.
Возле стены находилась кушетка для посетителей, на которой мы устроились. Слева — четыре закрытых двери, на которых висели какие-то таблички. Потом я узнал, что это были кабинет медицинской сестры, процедурная, кабинет главврача и старшей медицинской сестры.
Встретившая нас на вокзале медсестра открыла своим ключом первую дверь и скомандовала:
-Заходите ко мне с документами.
Одна из нянь зашла в кабинет с пачечкой каких-то бумаг (которые решили мою судьбу на долгие – долгие годы), другая осталась сидеть со мной на кушетке. Потянулись минуты ожидания. В интернате было жарко, няня сняла своё пальто и раздела меня.
Но вот, наконец, из кабинета вышли весело переговаривающиеся вторая няня и медсестра.
— Ну, всё, прощайтесь. – сказала медсестра. – Да чего уж, была любовь без радости, разлука без печали . Над каждым слёзы лить — с ума сойдёшь! С Богом, поспешите на автобус, а то обратный поезд у вас через два часа.
И обе мои няни, опустив глаза, как пойманные на рынке карманницы, неловко, бочком, двинулись на выход. Лишь одна из них чмокнула меня напоследок, а вторая просто потрепала мои волосы.
А я остался с чужой тётенькой. Я никого не знал, мне было страшно, я всех и всего боялся.
И я кинулся было по коридору за своими нянями, но не смог их догнать, а они даже не обернулись.
В это время меня настигла медсестра и подхватила на руки.
— Ох, какой ты шустрый! — укоризненно покачала она головой. — Ну, ничего, у нас ты научишься слушаться и вести себя правильно!
Она принесла меня в третий блок, который находился рядом с третьей лестницей, и передала другим женщинам в белых халатах, санитаркам.
В тот момент мне было трудно представить, куда я попал. Потом уже я разобрался, что третий блок представлял собой небольшой коридор, по правой стороне которого располагались палаты. Каждая палата была большой, в ней было четыре окна и штук двадцать кроватей, на которых лежали маленькие дети. Все они были почти полностью лишены жизненных сил и лежали тихо, беззвучно, ни на что не реагируя. Им никогда было не суждено встать со своего скорбного ложа, добежать до столовой или поиграть с друзьями, добраться до туалета. Они были похожи на сломанные игрушки, только глаза светились на их исхудалых бессмысленных лицах. И ещё меня, с Дома ребёнка привыкшего к запаху мокрого белья, поразил неистребимый, застоявшийся запах мочи и испражнений. С непривычки он просто перехватывал дыхание.
Это были глубокие инвалиды от рождения, всем им была суждена недолгая, мучительная жизнь Богом забытых созданий. За такими детьми нужен постоянный неусыпный уход. Санитарки кормили их четыре раза в день, убирали за ними фекалии, перестилали постели, и всё это происходило не только днём, но и ночью. Тем не менее, у многих из детей были обширный пролежни – тяжёлые, незаживающие язвы на спине, боках, ягодицах, которые часто возникают у лежачих больных.
Одна из санитарок подошла ко мне с тарелкой супа и двумя кусочками хлеба. Поставив всё это на стол, она взяла меня на руки и начала кормить. Она показывала мне, как правильно держать ложку, чтобы не обливаться. К сожалению, эта наука в то время давалась мне с трудом.
После обеда я выбежал в коридор и носился там, пока не устал.
Когда подошло время ужина, санитарки через главный ход принесли еду из кухни. Обычно они приносили три ведра с первым, вторым и третьим и таз с нарезанным хлебом.
Зайдя в блок, они, как правило, плотно прикрывали входную дверь. В этот раз дверь осталась приоткрытой, и я поспешил к выходу. Меня переполняло любопытство, что там, за дверью. Я вышел и увидел коридор, по которому меня вели в первый раз, и лестницу, по которой мы поднимались.
Мне очень хотелось перескочить эти ступеньки и выбежать на улицу, но это оказалось не так-то просто.
Я успел только кое-как преодолеть несколько ступенек, как кто-то довольно грубо схватил меня сзади за шиворот.
Это была принимавшая меня медсестра. Крепко взяв меня за руку, она отправилась в санитарскую. В этой комнате дежурные санитарки пили чай, обедали, сюда же они приносили еду из столовой. Лучшие куски они всегда оставляли себе, что оставалось, растаскивали по домам. И никогда им не было стыдно за то, что они обкрадывали тяжело больных маленьких детей, неспособных постоять за себя…
Санитарки сидели, что-то жевали, громко разговаривали и смеялись. Медсестра с порога перешла на крик: «Почему оставили мальчика без присмотра?! Он уже на улицу наладился! Что, ЧП у нас давно не было?!».
Санитарки притихли, залебезили: « Извините, пожалуйста, больше этого не повторится!». Одна из них схватила меня за руку и потащила в наш блок. Открыв дверь в палату, она грубо втолкнула меня туда и закрыла дверь снаружи на защёлку…
С трудом, с душевным надломом я постепенно стал привыкать к своей новой жизни. Я многого не понимал в силу своего возраста, но то, что здесь были какие-то совсем другие дети, нежели в Доме ребёнка, это понимал даже я.
Несколько раз в день в палату приходила дежурная медсестра, приносила лекарство — кому-то из детей давала таблетки, кому-то – микстуру, некоторым делала уколы. Моим любимым развлечением в ту пору стало времяпровождение у окна. К счастью, пейзаж за окном был потрясающе красивым в любую пору года, я не уставал любоваться восходами и закатами, дождями и снегопадами. Могучие сосны походили на древних воинов, собравшихся на сечу — это сегодня, уже взрослый дяденька, я вспоминаю картину перед моим окошком. А тогда деревья казались мне живыми лохматыми великанами, я пытался разговаривать с ними шёпотом, и они, казалось, что-то мне отвечали…
Так прошло несколько месяцев. Наступила настоящая весна. Солнце светило всё ярче и ярче, снег превращался в блескучие лужицы.
Однако в окружении лежачих больных я несколько одичал: если в Доме ребёнка я произносил какие-то слова, то за эти несколько месяцев вообще говорить разучился.
Однажды, в один из таких ярких весенних дней, к нам в палату вошла какая-то незнакомая женщина. Невысокого роста, улыбчивая, она, казалось, излучала вокруг себя какое-то особое тепло. Какое-то мгновение она стояла возле двери, внимательно рассматривая меня, потом подошла и протянула мне руку, за которую я тут же уцепился.
— Привет! Меня зовут Людмила Николаевна. А как тебя зовут? – спросила она.
— Он не умеет разговаривать. – ответила за меня находившаяся в палате дежурная медсестра.
— Ничего страшного, он научится. – ответила она, и повела меня за собой.
Людмила Николаевна шла медленно, к тому же, она не дёргала меня и не сжимала мою ладошку, как это делали другие. Её присутствие внушало мне чувство спокойствия и уверенности, и я стал оглядываться по сторонам. Мимо нас то и дело побегали мальчики и девочки постарше меня, и мне очень хотелось к ним присоединиться, я устал от бесконечного сидения около окна, в окружении тяжело больных ребятишек.
Так мы дошли до первого блока. Зайдя туда, я огляделся. По правую сторону коридора располагались четыре палаты. В каждой палате было по два больших окна, а напротив них стояло по восемь кроватей. Рядом с палатами располагались ванная комната, умывальник и туалет.
Мы зашли в класс, Людмила Николаевна подвела меня к другим детям и стала знакомить. Затем она отпустила мою руку и вышла по каким-то делам в коридор.
В этот момент я очень испугался: хотя меня и тянуло к другим детям, но трудно общаться, не умея разговаривать.
Поэтому, пока дети играли, я сидел в стороне на стульчике и осматривался. Вдоль стен в классе стояли такие же кабинки, как в доме ребёнка, только без картинок. На окнах висели коричневые шторы и стояли горшки с цветами. У стены, напротив окон, возвышался огромный шкаф, на нём стоял большой цветной телевизор. Посредине комнаты, на полу, где играли дети, лежал палас зелёного цвета. Стояли столы и стулья для занятий. В общем-то, мне понравился класс, понравились новые знакомые. Во-всяком случае, здесь было гораздо интереснее и веселее, чем в палате, где я был заперт в течение нескольких месяцев. И этого ужасного запаха больных тел здесь почти не ощущалось…
Так, постепенно, я стал входить в своё новое окружение. Очень много времени уделяла мне Людмила Николаевна — у неё хватало терпения подолгу заниматься со мной индивидуально, она учила меня правильно произносить слова, обращаться к окружающим. Только благодаря её стараниям я научился скоро и бойко говорить. Я стал общаться с другими детьми, у меня появились друзья.
Через какое-то время на моё имя пришла посылка. В тот день работала Татьяна Алексеевна, сменщица Людмилы Николаевны. Она посадила всех нас на стулья и от моего имени угостила всех детей.
-Петя, ты знаешь, от кого пришла тебе посылка? – спросила она. – Кто такая мама Надя?
Вроде бы, воспоминания о Доме ребёнка, где я прожил первые три года своей жизни, стали стираться из моей памяти, и маму Надю я старался не вспоминать. Но тут воспоминания горькой волной буквально захлестнули меня, я залился слезами. Перед глазами стояла «мама» Надя, бегущая за поездом, машущая вслед мне рукой…
Грустное лицо этой милой женщины до сих пор волнует моё сердце. Но в тот момент я хотел только одного: вычеркнуть всё это из своей жизни, слишком много боли причиняли она мне. Хотел вычеркнуть, но так и не смог…
Татьяна Алексеевна приобняла меня: «Не расстраивайся. Это просто плохие воспоминания».
Но я-то знал, что воспоминания хорошие — кто ещё так любил меня в моей маленькой жизни, как «мама»? Просто трудно расставаться с той, которую так любишь и считаешь единственно родным человеком. Что бы со мной ни случилось, я всегда буду помнить о ней…

ПОМОЩНИЦА ВОСПИТАТЕЛЯ

С наступлением лета в интернате начали делать ремонт, и кровати, на которых мы спали, рабочие вынесли в коридор. В это время от запаха краски у многих детей болели головы. Наконец, ремонт был закончен, и все вздохнули с облегчением.
В тот день, поскольку краска уже высохла, решено было заносить кровати в палаты, ставить их на место. Чтобы мы не мешались под ногами, пока шли все эти перестановки, нас завели класс.
Нужно рассказать немножко о нашем классе. Как я уже упоминал, эта комната была, если так можно выразиться, комнатой дневного пребывания детей. Здесь мы играли, здесь нас пытались приучить к какой-либо дисциплине — иногда мы часами просиживали здесь за столами, пытаясь что-то нарисовать на выданных нам воспитателями листочках. Иногда воспитатели проводили с нами беседы на разные темы, иногда что-то читали. Но, по сути, никакого образования мы не получали. Мы не знали азбуки, нас не учили музыке, танцам, мы не бывали ни разу в жизни ни на каких выставках, спектаклях, концертах. «Окном в мир» был для нас телеящик с программой «Спокойной ночи, малыши».
Мы имели очень скудное, приблизительное представление о мире – может быть, из-за нехватки ярких впечатлений дети волей-неволей прислушивались к конфликтам, сплетням, склокам, которые возникали между работающими в интернате взрослыми, передавали друг другу случайно услышанные слухи и выдумки.
Я сегодня с полной уверенностью могу сказать: условия содержания детей в интернате были таковы, что даже те, кто обладал каким-то интеллектом, делались; в итоге, полными социальными и психическими инвалидами. Даже вырастая, дети были совершенно неспособны к самостоятельной жизни, и вот это, пожалуй, самое страшное.
С нами работали не только воспитатели, но и так называемые помощники воспитателя. Они назначались из воспитанников лет 18 -20, которых считали подходящими для этой деятельности.
Вот и в тот день, когда шла перестановка мебели, на пороге нашего класса появилась очень маленького роста девушка. Судя по выражению её лица, она была крайне чем-то недовольна.
Воспитательница Алёна Анатольевна рассадила нас по скамейкам и стала знакомить со своей новой помощницей. Мы узнали, что её зовут Лариса. Она старательно улыбалась, но все мы чувствовали, что это — недоброжелательный, злобный человек, очень хитрый, и у всех появился инстинктивный страх перед ней. Скажу даже больше: мы все её невзлюбили, и она, похоже, испытывала к нам точно такие же чувства.
Наконец, процедура знакомства закончилась, Алена Анатольевна вышла из класса, оставив нас на попечении своей помощницы.
Так началась ещё одна печальная страница нашего бытия в интернате…
Лариса была странным и опасным человеком: она страдала резкими перепадами настроения. Иногда она входила в наш класс, весело улыбаясь, даже что-то напевая, а иногда, без всякой видимой причины, начинала дико орать на нас и швыряться стульями, словно в неё вселялся бес. Мы никогда не знали, чего ожидать от неё в следующую минуту. Мы её просто боялись.
Однажды, зайдя в класс, Лариса стала кричать на нас, обзывать, словно мы что-то сделали ей плохое. От страха все мы забились в угол. Схватив первое, что попалось ей под руки — а это был стул с железными ножками – Лариса ударила им Сережу
Горбунова по голове. И мы услышали, как что-то хрустнуло.
— Мне больно! — закричал Серёжа.
Лариса не обратила на его крик никакого внимания. И лишь увидев хлынувшую у него из носа и головы кровь, вздрогнула и как будто очнулась.
— Где у тебя болит? — грубо спросила она. Серёжа показал. Лариса стала трогать его голову, и выше лба, на месте удара, обнаружила «ямку».
Резко изменившись в лице, она села на стул и сидела так несколько минут, что-то обдумывая.
Наконец, она встала и обратилась к нам:
— Сережа упал и ударился об угол стола. Все это поняли? Если кто-то будет болтать что-то другое, с вами будет то же самое. Я вообще вам головы поотрываю! Вы меня поняли? Что случилось с Сережей?
И мы, маленькие запуганные дети, затянули хором:
— Он упал и ударился об угол стола…
От страха мы сидели, не шевелясь, почти не дыша. Лариса подошла к Сергею, взяла его за руку и вывела в коридор. Только тогда мы почувствовали некоторое облегчение, такой ужас успела внушить нам эта злобная карлица .
В коридоре к залитому кровью Серёже подошла Алёна.
— Что произошло?! — спросила она у своей помощницы. И та, понимая, что за случившееся её могут серьёзно наказать, стала мямлить нечто несуразное. Понимая, что сейчас не до разборок, Алёна с Ларисой подхватили мальчишку под руки и почти понесли в медпункт. Медсестра наскоро осмотрела его и срочно вызвала «Скорую помощь». Подъехавшая через какое-то время машина увезла Серёжу в больницу.
Тем временем, воспитательница со своей помощницей вернулись в класс. Алёна никак не могла понять, что же всё- таки произошло на самом деле.
— Он упал и ударился головой об стол.- самым наглым образом стала объяснять случившееся Лариса.
Алёна понимала, что помощница обманывает её, но подозрения, как известно, к делу не пришьёшь. Она взяла стул и села перед нами, а за её спиной встала её помощница.
— Ребята, что всё-таки случилось? — ещё раз спросила Алёна. В это время Лариса за её спиной грозила нам кулаком. И мы отвечали, как она нам велела: «Серёжа упал и ударился об угол стола»…
Приблизительно через месяц Серёжа вернулся в интернат абсолютно здоровым, разве что он был стрижен наголо и на голове виднелись оставшиеся после операции шрамы, замазанные зелёнкой, потому что в том месте, где у него была пробита голова, ему поставили металлическую пластинку. Так что все мы по очереди подходили и трогали эту пластинку, а Серёжа был просто счастлив от этого всеобщего внимания…
Часто я слышал, как в одной из палат плакал ребёнок. Это был мальчик, звали его Вова Сердюк. Как-то однажды, когда дверь в эту палату была открыта, я решил зайти и посмотреть, почему он всё время плачет. Однако ребята, словно сговорившись, посоветовали мне этого не делать.
— Почему? – удивился я.
— Просто он всё время болеет. И вообще, он – идиот, с ним никто не хочет общаться. –с усмешкой сказал мне Миша Силин.
Я сделал вид, что ничего не слышал, и пошёл в палату. Но, когда я туда зашёл, увиденное повергло меня в ужас, мне стало просто не по себе.
На горшке сидел маленький, худой, как скелет, маленький мальчик, совершено голый, и, как китайский болванчик, качал из стороны в сторону головой. По лицу его текли слёзы. Я попытался его как-то успокоить, давал ему разные игрушки, но он их не брал, твердя, как заведённый: «Мне больно! Мне больно!».
— Где у тебя болит? – спросил я. Но он так и не смог мне показать, где и что его тревожит. Тогда я понял, что у него что-то болит внутри, и никто не мог ему помочь, даже врачи.
Я привязался к этому мальчику, мне было очень жаль его, и я злился на ребят, которые говорили о нём гадости. А Вова просто был изгоем среди изгоев…
Как только появлялась такая возможность, я забегал к нему в палату, и каждый раз я с грустью замечал, как из этого ребёнка постепенно уходит жизнь, сил у него остаётся всё меньше и меньше. А я боялся думать о плохом, я твердил Вовке и самому себе: «Всё будет хорошо! Ты поправишься, Вовка!». У него была такая красивая улыбка в те редкие моменты, когда дикие боли отпускали его немного…
С Вовкой часто занимались санитарки, утешали его, пытались как-то его развлечь. Даже им, равнодушным, ко всему привыкшим, казалось, тёткам, было жаль этого маленького страдальца. Иногда он забывал о своей болезни и начинал смеяться, но возвращались эти жуткие приступы боли, и он снова и снова плакал…Плач раздавался даже ночью, я часто слышал в полночной тишине его слова: «Мне больно!», от которых замирала моя душа и сердце разрывалось на части, так жалко мне было этого мальчика…
К нам в интернат на работу пришла новая санитарка. Это была очень красивая молодая девушка. И в первую очередь, выйдя в свою первую смену, она подошла к Вовке. Было видно, что ей далось это с трудом, слишком она была непривычна к таким зрелищам ,и, тем не менее, она подошла к больному мальчику, что-то ласковое ему сказала, перестелила ему постель. И после этого каждую свою смену она обязательно первым делом подходила к Вове, частенько приносила ему из дома что-то сладкое. В такие дни малыш был просто счастлив. Казалось, всю свою маленькую тяжёлую жизнь он ждал этого, что кто-то будет любить его и заботиться о нём.
Но однажды Вове стало совсем плохо. Приехала «Скорая» и увезла его в больницу. Оттуда он уже не вернулся. И я понял, что этого маленького страдальца не стало. Но я всегда буду его помнить. Каждый вечер я смотрел на опустевшую Вовкину кровать и мне казалось, что она тоскует и ждёт своего маленького хозяина.
Но проходили дни, и о Вовке стали потихоньку забывать, словно его никогда здесь и не было. В конце концов, кровать, на которой он спал, занял другой мальчик. Но долго — долго по ночам я слышал далёкий Вовкин плач: «Мне больно! Мне больно!», и тогда думал, что, может быть, сейчас его больше ничто не мучает, он успокоился, ему хорошо…
Вообще, маленькая жизнь этого мальчика научила меня чувствовать чужую боль, жалеть человека, даже если против него весь мир — или весь наш интернат. Кто-то обязательно должен защищать слабых…

ОЛЕНЬКА

…Дни становились короче, а ночи длиннее. За окном шумел ветер, разнося листву по всей улице, проникая в каждую щель. Поздняя осень во всю хозяйничала в округе. В холле стояла Лариса, громко разговаривая с воспитателями и возбуждённо размахивая руками. Было понятно, что между ними опять был разговор не из приятных, разгорался какой-то очередной конфликт.
Класс сиял чистотой и порядком, что было далеко не всегда. Настроение было прекрасное. Осеннее солнце щедро заливало светом двор, наш класс, согревая тело и душу.
И тут в класс зашла маленькая девочка…Сейчас, двадцать с лишним лет спустя, я могу сказать, что, наверное, это была моя первая любовь — робкая, неосознанная, похожая на идолопоклонство. У нас мало было красивых детей, но эта малышка была красива необыкновенно.
К сожалению, судьба обошлась с ней жестоко: у неё были крохотные ручки и ножки, передвигалась она с трудом.
Как потом я узнал, её отец был профессиональным военным. Успешный, уверенный в себе, в своём будущем человек, привыкший всегда и во всём быть первым и лучшим.
И вот у его жены случились преждевременные роды. Они, конечно же, как всякие нормальные родители готовились к рождению ребёнка, придумывали звучные имена, мечтали, каким он будет. Разумеется, никто из них даже мысли не допускал, что с появлением на свет ребёнка в их жизни появятся какие-то проблемы. Конечно же, их дитя будет самым красивым, самым умным, самым…
Но родилась крохотная девочка, такая маленькая, что родители просто испугались. А тут ещё врачи, подтвердившие, что ребёнок очень слаб и вряд ли выживет. И родители подписали отказные документы, оставив ребёнка государству, как ненужную вещь. Они, как и многие другие подобные им папы и мамы, искренне полагали, что они молоды и здоровы, и у них ещё будут нормальные, полноценные дети.
Мы, люди, странные существа. Нас иногда трудно понять: после долгих лет вынужденного сиротства, после стольких лет душевного одиночества и океана пролитых слёз мы закрываем глаза на то, что когда-то нас бросили, отказались от нас самые близкие нам люди.
Мы, словно забытые Богом души, вынуждены скитаться по этому свету, пока не найдём себе прибежища среди других людей. Удивительно, но ведь находятся люди, которым наша судьба бывает не безразлична. Они подставляют нам своё надёжное плечо, стараются помочь и становятся иногда роднее, чем наши так называемые родители…
Оленька, постояв возле двери, посмотрела на меня, не спеша подошла ко мне. Я стоял возле окна, окаменев от восторга и смущения. Девочка улыбнулась и спросила:
— Как тебя зовут?
Её красивые тёмно – русые волосы светились, переливались на солнце, глаза задорно сверкали.
И только было я открыл рот, чтобы ответить девочке, как в класс влетела злобная, словно фурия, Лариска.
Она схватила Оленьку за шиворот и выкинула её из класса, словно сломанную игрушку. Девочка с грохотом полетела на пол, ободрав себе руки до крови, еле сдерживая слёзы.
Тем не менее. она мужественно поднялась с колен, делая вид, что ничего особенного не случилось. Я увидел её бледное лицо. Многим детям, находившимся в коридоре, было интересно, за что «воспиталка» так обошлась с девочкой.
Я стоял, остолбенев от увиденного, и не мог понять, откуда в этой Лариске, тоже выросшей в этом интернате, столько злобы и ненависти к окружающим. И ещё я очень, очень жалел, что я мал и слаб и никак не могу заступиться за эту хрупкую, как бабочка, красивую девочку.
А Оля интуитивно будет чувствовать мою неловкость и моё чувство вины перед ней, и проходить мимо меня, опустив голову…

…И СНОВА ЛАРИСА

Я прошу прощения у своего будущего читателя за то, что моё повествование носит такой сумбурный характер. В моей повести нет сюжета, есть просто моменты моей детдомовской жизни, которые как-то особенно мне запомнились, как-то особенно повлияли на мой духовный рост.
Может быть, для людей, выросших в семье, то, о чём я пишу, покажется какими-то пустяками , но эти «пустяки» составляли для меня весь мой окружающий мир, формировали мои личностные, человеческие качества.
Я уже упоминал о том, что нам, детдомовским ребятишкам, страшно не хватало впечатлений, мы были лишены всего того, что для детей, выросших в семье, являлось нормой. Мы ни за что не отвечали, ничего не решали, наши желания и интересы никогда и никем не учитывались. Мы с самого рождения, с того самого момента, когда наши мамы подписывали документы об отказе от своих детей, становились государственным имуществом. Да, да, я не оговорился, именно имуществом, потому что к нам относились, как к старой мебели, изношенному белью — никому всё это не нужно, но оно на балансе, поневоле приходится за этим барахлом присматривать…И вырастали (и вырастают) сотни тысяч, миллионы никому не нужных, ни к чему не приспособленных детей, вся жизнь которых — прозябание на социальные пособия.
Нас не только не учили элементарной грамоте, даже какой-нибудь самой простой профессии нам не давали, и потому к самостоятельному житью – бытью мы были абсолютно не подготовлены…
Но я — опять о нашей мучительнице Ларисе.
Однажды она придумала «игру» — для неё-то это была всего лишь игра! – «на выносливость». Она принесла в наш класс большое блюдо соли и несколько крупных головок лука. По её команде мы должны были есть этот лук и соль. Если кто-то из ребят отказывался это делать, она сажала «неслуха» в мешок, который завязывала, или просто привязывала детей за руки и за ноги к чугунной батарее, полностью подавляя волю детей. И большинство из нас, давясь слезами, глотали этот лук, заедая его гостью соли.
Ближе к вечеру у «участников эксперимента» открылась рвота, почти вся наша группа слегла. Однако Лариса не чувствовала за собой никакой вины, она не только не пыталась нам как-то помочь, но и заставляла нас терпеть и никому ничего не говорить.
Ей нравилось чувствовать себя этакой владычицей судеб, и потому она часто придумывала всё новые и новые издевательства над детьми. Воспитатели знали о её наклонностях, но делали вид, что ничего не замечают, и предпочитали
часами сидеть в санитарской, гоняя чаи и пересказывая друг другу всевозможные сплетни…
В один не самый добрый для нас день Лариска ворвалась в класс и начала швырять нас в разные стороны . Она устроила настоящий разгром, вопя, как умалишённая, что у неё пропали деньги, и она поубивает нас, если мы не вернём украденное.
Надо сказать, что в то время и я, ни мои товарищи по несчастью понятия не имели, что такое деньги, как они выглядят и для чего нужны. И потому мы просто не понимали, что случилось, кто и что у Лариски украл.
А наша истеричная «наставница», войдя в раж, схватила стоявшую за шкафом палку и принялась бить нас по чему попало. Мы пытались уворачиваться от этого орудия пытки, но удары сыпались градом, попадая детям по рукам, по спинам и головам.
Оставленные на теле ужасные следы от ударов причиняли нестерпимую боль, которая не утихала несколько дней. Одному мальчику Лариса сломала руку. Чтобы персонал не догадался от истинной причине перелома, она решила нас запугать, и это неплохо у неё получилось.
Я думаю, любой ребёнок перепугался бы насмерть, если бы ему пригрозили, что, как только он откроет рот, ему переломают все кости.
После воспитатели вызывали нас всех по одному и пытались выспросить, что случилось. Но никто из нас не сказал правды.
А в тот день, когда она обвиняла нас в воровстве, деньги нашлись — она просто забыла, что сама выложила кошелёк из сумки в куртку, а куртку повесила в шкаф.
Она не сочла нужным даже извиниться перед нами. Чувствовалось, что ей доставляло огромное удовольствие нагонять на нас ужас.
Как любой недалёкий человек, Лариска не думала о том, что когда-то мы вырастем, и многие из нас не смогут простить ей её скотское отношение к беззащитным детям, какими мы были двадцать лет назад.
Даже когда она учила нас строем ходить в столовую, и тогда она не прекращала своих «педагогических экспериментов». Ей очень нравилось видеть в наших глазах страх, тогда эта карлица, видимо, ощущала свою силу и власть. Сейчас, повзрослев, я понимаю, что так ведут себя больные, ущербные люди.
В столовой она безоговорочно забирала наши сладости, от конфет до фруктов, и так продолжалось изо дня в день. Если кто-то не приносил ей свою порцию, она пускала в ход свои излюбленные пытки — привязывала провинившегося к батарее или сажала в мешок.
Но ближе к вечеру она становилась доброй, как сказочная фея. Когда рядом с нами находились другие воспитатели, Лариска никогда не демонстрировала свои садистские наклонности.
Иногда она в классе раздевалась перед нами, трогала себя руками, словно маня нас к себе. Мне кажется, таким образом она успокаивала себя, пыталась как-то скрасить свою женскую несостоятельность.
Незадолго до этого у неё произошло расставание с человеком, в которого она очень серьёзно была влюблена.
Во время Ларискиных «сеансов» мы сидели тихо, но многих пробирал смех. Сейчас мне кажется, что наша «воспитательница» очень любила страдать напоказ…
У Ларисы было две подруги, Света и Наташа, тоже воспитанницы этого интерната и тоже помощницы воспитателей. Они часто приходили в наше отделение, сидели в санитарской, болтали, смеялись. Но стоило Ларисе покинуть их компанию, как Света с Наташей, как истинные женщины, начинали наперебой обсуждать личную жизнь Ларисы, смеяться над её внешностью, называть её дурой.
Однажды Светка решила похвастать перед Наташей своей очередной любовной победой. Как выяснилось, речь зашла о молодом человеке, с которым Лариска рассталась. Сама Лариса в этот момент проходила мимо открытой двери в санитарскую и услышала всё, о чём говорили подруги. Она зашла в кабинет и потребовала у Светки объяснений. Та стояла около окна и было видно, как она нервничает и не знает, как достойно выйти из этой ситуации.
Светка считала себя красивой, и не напрасно: стоило ей захотеть, и любой мужчина стелился у её ног. Хотя в душе она оставалась подлым и злым человеком.
В глазах Светки мелькал страх, но сделанного было не вернуть и отступать было поздно.
Заикаясь, она пыталась перевести разговор в шутку, но дело было слишком очевидным, и она согласилась со всем обвинениями в свой адрес.
— Да как же ты могла так со мной поступить?!- взревела Лариса. — Я тебя своей самой близкой подругой считала! Я тебе доверяла!
И, не долго думая, засучив рукава, Лариса со всей силы толкнула бывшую подругу так, что та ударилась головой о шкаф. На шкафу стоял большой старый телевизор, и в какой-то момент я просто испугался, что сейчас эта тяжеловесная рухлядь упадёт Светке на голову и просто убьёт её.
Но, к счастью, всё обошлось. Наташа удержала шкаф. На крики и шум прибежала Алёна и попыталась разнять остервеневших девушек, но справиться с ними она не смогла. Тогда она побежала на второй этаж, в женский блок, позвала на помощь ещё одну воспитательницу, и только совместными усилиями им удалось растащить дерущихся.
Ольга Владимировна, одна из воспитательниц, увела Лариску, Светку и Наташку на второй этаж, чтобы выяснить причину драки. Сначала девчонки молчали, как партизаны на допросе, но, немного погодя, принялись наперебой выкладывать свои обиды и претензии друг к другу. В итоге, выяснилось, что у Светки – далеко идущие планы. Ей мало было Ларискиного молодого человека, ей ещё хотелось Ларискину должность помощника воспитателя занять именно в её блоке и в её группе. Ей нужно было, чтобы Лариску перевели в другой интернат. Для этого она спровоцировала Лёшу, её друга, на близость, и хотела, чтобы Лариска поймала их вместе. Зная её характер, Светка рассчитывала, что Лариска обязательно сорвётся, сотворит что-то такое, за что её обязательно переведут в другое учреждение.
Хотя и по другому сценарию, Светке всё-таки удалось добиться своего: спустя месяц Лариса была переведена в другой интернат. Возможно, воспитатели побоялись продолжения конфликта, опасались, что это приведёт к какой-то трагедии.
А о Светке можно сказать, что эта девушка, обладая интеллектом курицы, тем не менее, умудрялся так интриговать, так запросто переступать через чужие мечты и привязанности, что самому умному человеку и в голову бы такое не пришло.
Дальнейшая судьба Лариски мне неизвестна После того, как её уволили, связь с ней была потеряна.
А Светка через месяц заняла место, о котором так мечтала. Она ничем не отличалась в своей «воспитательной деятельности» от методов Лариски…
День пролетел незаметно. Вечером нас, как всегда, укладывали спать. Многие дети шалили, кто-то даже кидался подушками, а кто-то просто скакал по палате.
Так наступила ночь. И луна не заставила себя долго ждать .Она светила так ярко, что хорошо просматривался каждый угол нашей спальни.
Луна заглядывала к нам в окна, и казалось, что она передаёт нам привет, здоровается с нами, улыбается нам. От этого на душе становилось светлее и легче.
Каждую ночь, когда на небе светила луна, я стоял у окна и молился Богу, прося его вернуть мне мою маму. Я не сдерживал слёз и молился так горячо и искренно, что в глубине души был просто уверен: однажды всемогущий Бог обязательно пожалеет меня, и я обрету свою семью и буду счастливее всех на свете.
Откуда я, сирота, мог узнать о Боге? У нас была очень добрая старая санитарка, которая часто рассказывала нам о Господе, который живёт на небе, всё — всё видит и всё — всё может. Нужно только верить в него всем сердцем и молиться ему, и однажды он исполнит все наши мечты и просьбы.
Не только я — все ребятишки искренно, всем сердцем поверили во Всемогущего Господа, и молились ему, кто как умел, и жаловались ему на обиды и притеснения, и на душе у каждого становилось легче – как будто отцу родному рассказал о своих бедах…
Иногда ночами мне снились кошмары. Они вторгались в мою душу, они просто пожирали её. Я просыпался весь в поту, с криками и гулко бьющимся сердцем, и долго не мог сомкнуть глаз. Санитаркам часто приходилось включать свет, только так я успокаивался и засыпал. В одну из таких ночей приснившийся мне сон был так страшен и я так испугался, что непроизвольно испачкал постель.
Когда среди ночи нас стали поднимать в туалет – это была обычная процедура — и санитарка увидела мою грязную постель, она стащила меня на пол и стала бить. При этом она кричала , словно безумная, как будто в произошедшем была трагедия мирового масштаба. Она потащила меня в ванную. Включив холодную воду, она затолкала меня под ледяную струю. Я сидел и трясся от холода. Мне показался, что я просидел там целую вечность, я весь посинел и трясся , как озябший уличный пёс. Дрожа, я пытался выбраться из ванной, но у неё были высокие борта и она была довольно скользкой, поэтому выбраться самостоятельно я из неё не смог. У меня уже было ощущение, что я превращаюсь в кусок льда, впадаю в бессознательное состояние…но тут, на моё счастье, пришла санитарка и вытащила меня из ванной.
Она привела меня в палату, и я увидел, что на моей кровати на голой сетке постелена клеёнка, и больше — ни-че-го! Ни матраса, ни подушки, ни одеяла. Санитарка велела мне ложиться. Когда я лёг, она укрыла меня другой клеёнкой и велела мне спать. Но разве возможно было после всего этого уснуть? До утра я дрожал, как осиновый лист на ветру.
А утром мне стало плохо. Поднялась температура, открылась ужасная рвота. Вызвали врача, и он мне поставил диагноз: почечный полиневрит. На вопросы доктора, что предшествовало приступу, никто ничего не мог сказать. Но я-то всегда буду знать, что виновна в этом ночная санитарка, устроившая мне ледяную ванну.
Кстати, ночные дежурные частенько использовали такой метод для «лечения» энуреза у своих подопечных.
Врач — вернее сказать, главврач нашего учреждения — Алексей Петрович — ещё не однажды приходил ко мне, пока я болел. Этот человек был в нашем заведении царём и богом, от его расположения или, наоборот, недоброжелательства ломались судьбы не только воспитанников, но и многих сотрудников, и потому его боялись и опасались все, и взрослые, и дети. Но разговор об этом человеке – дальше. А пока — пока я хочу рассказать ещё об одном человеке из моего детства…

ОЛЬГА АЛЕКСЕЕВНА

В тот день стояла нестерпимая жара. После завтрака нас вывели во двор — на свежий воздух, но от удушающего зноя некуда было деться. Горячий ветер крутился во дворе, ерошил траву, а мы не знали, где найти подходящую тень, чтобы укрыться от обжигающего летнего светала.
Где-то на горизонте, сначала едва заметно, потом всё темнее и темнее, стали собираться тучи. Было физически ощутимо, что скоро грянет гроза.
И вот, наконец, весь небосвод затянулся низкими грозовыми тучами. И, пока мы гадали, скоро ли начнётся дождь, совершенно неожиданно раздался такой грохот, как будто рухнули небеса, и хлынул невиданный ливень. Мгновенно образовались целые озёра воды, в которой потом долго вязли машины. Сверкали молнии и грохотал гром, как будто где-то там, наверху, кто-то колошматил в гигантский барабан. С визгом, перепуганные, мы кинулись под крышу нашего интерната, успев вымокнуть все до нитки.
В этом день работала новая воспитательница, мы увидели её впервые. Она ещё даже не успела с нами познакомиться. Вид у неё, как и у нас, был немного растерянный и растрёпанный: седые волосы повисли мокрыми космами, на мокром лице — запотевшие от дыхания очки. На вид ей было лет 60. Это была полная, грузная женщина, ходившая вперевалку, как уточка. Едва войдя в класс, она сняла с себя мокрый белый халат.
Она построила нас в линеечку и, глядя каждому в глаза, стала с нами знакомиться. Так я узнал, что её зовут Ольгой Алексеевной.
Наблюдая за ней, я почему-то думал, что она – из тех людей, которые при первом знакомстве радушно улыбаются, а потом начинают «воспитывать», отбивая пинками все кости. Во всяком случае, мой жизненный опыт уже научил меня не доверять добрым словам и улыбкам…
Но всё-таки, в дальнейшем, я неоднократно мог убедиться, что наша новая воспитательница во многом очень отличалась от наших давно уже знакомых нам воспитателей, их помощниц и санитарок: она вошла в нашу жизнь, как родной человек, от неё исходило душевное тепло, для каждого из детей у неё находилось доброе слово.
Ольга Алексеевна смогла доказать нам, что есть не только казённые тётки без совести и души, но и такие, как она — просто совестливые, добрые люди.
Между тем, Ольга Алексеевна сделала перекличку по списку, и тут выяснилось, что одного мальчика нет. Бросив журнал, она кинулась его искать, но его нигде не было, и тогда Ольга Алексеевна бросилась на улицу, под этот страшенный ливень.
Она выскочила на веранду и тут увидела Колю, стоявшего под дождём. Прямо перед ним, мокрая, со взъерошенной шерстью; оскалив свои страшные клыки, стояла огромная собака и глухо рычала.
Коля был одет, как и все мы – в синие шорты и белую рубашку. Он настолько промок, что через рубашку просвечивала майка. Дрожа от страха, он боялся сделать лишнее движение. Дождевые струи молотили по крышам, не умолкая ни на секунду, вся земля была покрыта водой, даже не видно было травы.
И Ольга Алексеевна, не раздумывая ни секунды, кинулась на помощь мальчишке, понимая, что может и не успеть. Приблизившись к Коле, она запнулась о камень, который не увидела в воде, и со всего маху рухнула в глубокую лужу, в которой стоял мальчик.
Ребята из нашей группы наблюдали в окно за происходящим и весело смеялись, увидев, как упала в лужу наша воспитательница. Но мне-то было не до смеха, я очень переживал за обоих, не понимая, как это могло случиться. С трудом поднявшись из лужи, Ольга Алексеевна стала черпать воду и плескать в собаку, чтобы отогнать её от Коли. Она рисковала собой, а собака, между тем, не унималась, скалилась всё злее, и было понятно, что она вот-вот кинется на нашего товарища.
Казалось, время застыло и превратилось в нечто тягучее и бесконечное. Пожилая женщина; не зная, что делать, стала искать в воде упавшие очки — без них она была просто беспомощна. Вот она нащупала очки, водрузила их на нос, следом выудила из лужи увесистый камень и бросила его изо всех сил в собаку — так, что та взвизгнула и умчалась куда-то на задворки. А Ольга Алексеевна взяла Колю за руку и вернулась с ним в помещение.
И тут она услышала радостные аплодисменты всей нашей группы, дети кинулись обнимать и воспитательницу, и Колю, пытались их расцеловать.
Возможно, став взрослыми, мои товарищи по несчастью забудут об этом случае, а в моей памяти это происшествие часто всплывает из небытия, и я понимаю, что, конечно, обязательно нужно помнить не только чёрные моменты нашей жизни, но и светлые, радостные, даже если их было совсем немного. Добрые воспоминания — основа нашей судьбы, они дают нам возможность верить в то, что жизнь бывает и светлая, и добрая, и справедливая. А иначе — зачем тогда жить?
А Ольгу Алексеевну я буду помнить всегда, так как для меня она стала символом доброты и человечности.
…В классе стояла духота и дверь была распахнута настежь. Сокрушительный ливень, налетевший так внезапно, уже заканчивался. Воздух был напоён запахом свежескошенной травы и влажной земли. Лучи солнца уже снова пробивались сквозь обрывки грозовых туч.
Ольга Алексеевна достала из шкафа большое банное полотенце и стала вытирать Колю. Он дрожал от холода так, что у него зуб на зуб не попадал, и едва можно было понять, что он хочет сказать. Заикаясь, он попросил прощения, а потом добавил: «Мне страшно. Очень страшно».
Ольга Алексеевна не совсем понимала, что хочет сказать ей мальчик, но она поняла, что его мучает ощущение своей вины. Она обняла его и улыбнулась:
— Всё прошло. Успокойся! Если бы с тобой случилась настоящая беда, я бы не знала, как мне дальше жить…
Но Коля явно что-то недоговаривал. Хотя я-то знал, что произошло на самом деле. Только у нас в интернате грех доносительства был самым страшным из всех возможных грехов — наверное, как в любом другом детском коллективе.
В нашей группе был мальчик, Толя Сидоркин. Иногда он был таким странным, что никто не хотел с ним дружить. Он постоянно кляузничал старшим на своих товарищей, и уже за одно это его никто не любил. А ещё у него было какое-то просто ненормальное желание всегда, во всём быть первым – этому когда-то он научился у нашей Лариски. А ещё Толя любил хвастаться, это был наш интернатский барон Мюнхгаузен. У него даже кличка была — Хвастун.
Вот этот Хвастун и вытолкал Колю за дверь, когда тот выглядывал на улицу в ливень. Вытолкал и закрыл дверь .
Ольга Алексеевна так и не узнала всей правды о том происшествии, хотя ещё долгое время ей будет сниться грозно оскаленная собачья морда и испуганный, дрожавший от холода и перенесённого ужаса мальчик…
Пока всё это происходило, я и не заметил, как в нашем классе появилось новое действующее лицо.
Возле двери в классе стоял молодой парень невысокого роста, какой-то растерянный и даже, похоже, чем-то испуганный. Он был в странной одежде – на нём болталась мокрая грязная рубаха, такие же грязные мокрые штаны. На ногах у него были старые кирзовые сапоги, дырявые во многих местах, и несло от него запахом давно немыто тела, застарелого пота и скотного двора — так, что не избалованные французскими ароматами носы наших ребят разом засвербели и все зачихали, как сговорившись.
Ольга Алексеевна в это время стояла спиной к нежданному гостю и не видела, как он появился. И потому, обернувшись, она от испуга и неожиданности выронила банное полотенце, которым вытирала Колю. Но, тут же взяв себя в руки, она спокойным и твёрдым голосом спросила:
— Что вы здесь делаете? Кто вам позволил сюда зайти?
Молодой человек, не смущаясь, спокойно протянул ей руку и сказал:
— Здравствуйте. Меня зовут Филя. Я узнал, что случилось, и сразу прибежал узнать, всё ли хорошо. И что с ребёнком…
Тут я хочу сразу сделать отступление от своего повествования и рассказать историю — одну из многих в нашем интернате — историю любви наших Ромео и Джульетты, печальную и малоромантичную.
Дело в том, что, по мере взросления, воспитанники нашего богоугодного заведения, девушки и юноши, по мере взросления начинали испытывать друг к другу вполне понятную симпатию и влечение. Разумеется, в нашем обиходе категорически запрещено было даже само слово «любовь».
Однако, несмотря на запреты и нешуточные кары для «виноватых», всё равно складывались пары, и, время от времени, очередную «Джульетту» увозили на аборт , а потом переводили в другое учреждение – в дом инвалидов, психбольницу и т.д. Как правило, карали таким вот образом девушек, парни оставались как бы ни при чём.
Для людей недалёких и бессовестных такое положение дел было вполне даже подходящим – одну пассию увезли, появится другая, как говорится, «делов-то». Но были влюблённые, для которых расставание со своей половинкой было настоящей трагедией. Вот такая трагедия случилась и у Фили с его любимой.
Когда вдруг обнаружилось, что его подруга беременна, срок оказался слишком большим и беременность прервать было уже невозможно. Девушку увезли рожать, когда пришёл срок, прямо из интерната. После родов ей сказали, что ребёнок умер. Молодая мать так тяжело переживала эту трагедию, что ей уже был безразличен перевод из роддома в другое учреждение. Так их с Филей разлучили. Но разлучили не только с Филей, но и с их новорожденным сыном. До трёх лет мальчик был в Доме ребёнка, а потом его перевели туда, где когда-то воспитывалась его мама и где оставался его отец, работавший на скотном дворе нашего интерната.
В нашем богоугодном заведении всё равно не было никаких тайн – что бы и как бы ни пытались утаить врачи и медсёстры, через санитарок и воспитателей каким-то образом становилось известно и всем остальным.
Так Филя узнал, что в интернате появился маленький мальчик, Коля, с такой же фамилией, как у его исчезнувшей любимой, и этот мальчик — его сын. Он не знал, что придумать, как сделать, чтобы увидеть этого ребёнка, сказать ему, что он — его отец, что он его любит, как любил когда-то его маму.
Так прошло несколько лет. Филя жадно ловил все разговоры, в которых мелькала знакомая фамилия, расспрашивал воспитателей и санитарок о ребёнке, но над ним, в основном, смеялись, обзывали «папашей недоделанным». Парень старался виду не показывать, как ему обидно, он готов был вытерпеть всё, что угодно, лишь бы увидеть своего сына. А уж если бы ему разрешили хоть изредка встречаться с ребёнком — наверное, не было бы на земле человека счастливее его!
Но у сотрудников интерната отношение к своим воспитанникам было, мягко говоря, иронично – презрительное, может быть, порою даже хуже, чем к животным: ну, как-то не могли себе представить медсёстры и санитарки, что у вот этого грязного, пропахшего скотным двором парня, косноязычного и навсегда запуганного, могут быть какие-то человеческие чувства и переживания.
А у Фили, при всём при том, была глубокая и чистая натура. Он очень тяжело переживал расставание с любимой, а потом его не один год мучила мысль о том, что совсем рядом находится маленький человечек, его сына, которого он не имеет возможности увидеть даже издали.
Филя был недалёким, неразвитым человеком, не умевшим ни читать, ни писать, как и все воспитанники нашего интерната. У него не было нужных слов, чтобы излить свои чувства, но при его внешней недалёкости и бессловесности в душе этого человека бушевали вулканы чувств…
Когда он услышал, что Колю едва не растерзала собака – а сарафанное радио в нашем заведении работало оперативнее настоящего радио – он едва не лишился чувств. Дело в том, что собака, напавшая на мальчишку, жила на скотном дворе, где он работал и практически жил. Всегда одинокий, всеми презираемый, Филя прикормил эту свою защитницу и охранницу, и она платила ему самой искренней преданностью и привязанностью. Но именно в тот день, когда началась гроза, Филя наскоро закрыл скотный двор , а его Жучка успела выскочить на улицу. Поскольку уже начался несусветный ливень и гроза, Филя махнул рукой, не стал загонять собаку на хоздвор и ушёл в укрытие. А какое-то время спустя прибежали пацаны и взахлёб рассказали, как его Жучка чуть не напала на маленького пацана, Колю.
Филя чуть не потерял сознание, только представив себе, как его могучая грозная собака, помесь овчарки и московской сторожевой, грызёт его сына…
Вот так Филя оказался в нашей классной комнате. Мы обступили его и Ольгу Алексеевну и с большим интересом, словно какой-то спектакль, наблюдали за разворачивающимися событиями.
А Ольга Алексеевна продолжала свой допрос:
— Так кто вы такой? Что вам здесь нужно?
И Филя, указывая на Колю, отрывисто, очень волнуясь, произнёс:
— Это мой сын. Он не знает об этом. Я хочу побыть с ним. Я очень за него испугался, когда услышал, что тут случилось.
Он в своих грязных навозных сапогах прошагал по нашему чисто вымытому классу прямо к Коле и подхватил его на руки. И мальчишка, стоявший столбом во время этого неожиданного визита, потянулся к гостю, щекой прижался к его щетинистому лицу и замер, счастливый. Впервые в жизни он ощутил любовь и ласку постороннего человека.
Мы стояли напротив этой идиллически замершей парочки. Никто бы из нас в этом не признался, но мы смертельно завидовали нашему товарищу, у которого так неожиданно нашёлся отец.
Каждый из нас свято верил про себя, что у него тоже когда-то найдутся родители, и мы тоже будем счастливы, нас тоже будут любить и жалеть…
Это свидание было прервано самым прозаическим образом: в класс влетела Светка Коренева, помощница воспитателя, бывшая подруга нашей достославной Ларисы. Светка была полной противоположностью Лариске: выросшая здесь же, в интернате, она выглядела настоящей леди. Высокая, стройная, очень красивая, она всегда была окружена поклонниками. Хотя вела себя, как настоящая стерва. Она никогда никого не жалела, и ей доставляло удовольствие видеть, как плачет обиженный ею человек, будь это маленький ребёнок или взрослый парень. Вот и сейчас; увидев в классе Филю с сыном на руках, она истерически завизжала:
— Вон отсюда! Что здесь делает посторонний человек?!
Было видно, что она прекрасно знает, что здесь делает этот «посторонний». В своё время Светка ухлёстывала за Филей – говорят, в юности он был красивым, приятным парнем, — да только вот приглянулась ему Светкина подружка Таня…
Дальнейшая история вам известна. Но было похоже, что наша красавица не оставила своих поползновений приручить упрямого молодого человека, и потому была абсолютной противницей свиданий Фили с сыном.
В тот момент в классе был редкостный беспорядок: повсюду валялись игрушки, столы и стулья были раздвинуты по всей комнате. Светка и Филя стояли друг против друга, сверкая глазами, и было просто физически ощутимо, как этой красивой стерве хочется разрушить редкостную минуту душевной радости у этих и без того обездоленных людей.
— Я скажу Алексею Петровичу, что ты сюда приходил без спроса! — шипела она, как разъярённая кошка.- Тебя накажут! Тебя посадят в изолятор, и ты вообще никуда больше не выйдешь!
— Ну, что же ты за сволочь-то такая! – взвился Филя. — Ты сколько лет суёшься не в свои дела, только и умеешь пакости делать! Постыдилась бы, сама не живёшь и людям гадишь!
Светка вспыхнула, как порох:
— Я сделаю так, что ты никогда больше в жизни не увидишь сына! Тогда узнаешь, папаша недоделанный, как с кем разговаривать нужно!
Ольга Алексеевна, внимательно наблюдавшая за происходящим, нахмурилась:
— Если ты скажешь Алексею Петровичу хоть слово, я сделаю так, что твоя жизнь здесь станет для тебя невыносимой.
Светка то бледнела, то краснела от ярости, но ничего в своё оправдание сказать не смогла. А напоследок Ольга Алексеевна добила её:
— В мою смену попрошу тебя больше сюда не заходить . Я даже представить себе не могла, насколько ты злобный, циничный человек!
Светка оглянулась по сторонам, окинула взглядом Колю, Ольгу Алексеевну, Филю, всех нас. Она понимала, что сама разрушила то, чего всегда хотела добиться, разочаровала в себе тех людей, чьим мнением всё-таки дорожила. Она молча вышла из класса.
Коля и Филя продолжали стоять, обнявшись. Ольга Алексеевна подошла к ним:
— Извини, Филя, что так получилось. Света, судя по всему, искала меня, а наткнулась на вас.- и добавила, улыбаясь: — ну, что ж, раз случилась такая история, я буду, по возможности, вам помогать. Приходите сюда в мою смену, и я буду давать вам возможность видеться с Колей. Только не нужно, чтобы об этом знал кто-то лишний.
Лицо Фили просияло счастьем, в глазах заблестели слёзы. В порыве благодарности он кинулся было пожать руку Ольге Алексеевне, но остановился, как вкопанный, заметив вдруг, какая грязная у него одежда, да и сам он, как трубочист.
И, весь дрожа, он произнёс с таким чувством, что даже мы, шкеты сопливые, всем сердцем почувствовали его слова:
— Дай вам Бог счастья! Спасибо вам за доброту вашу, никогда этого не забуду!
И пошёл на выход. Но вдруг, словно споткнувшись, резко остановился и вернулся к Ольге Алексеевне:
— А ведь Коля не понял толком, кто я такой. Как мне рассказать ему правду о нашей жизни?
Ольга Алексеевна улыбнулась:
— Вы знаете, нужно быть мудрым и терпеливым, чтобы не навредить сыну и себе. Ни к чему вашему мальчику сейчас знать всю правду. Да и опасно это в данным момент: узнает руководство, вас немедленно разлучат, и ты уже никогда не сможешь увидеть своего сына, заботиться о нём. А ещё одну разлуку ты просто не переживёшь.
— Но разве справедливо – не знать правды?
Ольга Алексеевна и на этот вопрос нашла мудрый ответ:
— Нужно подождать. Пока всё утихнет. Одна Светка чего стоит, зверь – девка! Думаешь, я не понимаю, что она ненавидит тебя за отвергнутую когда-то любовь? Но ты не беспокойся, я на твоей стороне…
Слова нашей воспитательницы окончательно успокоили молодого человека, и он, радостный, направился к выходу из нашего первого блока…
Вот так закончился первый рабочий день нашей замечательной новой воспитательницы. Он оказался очень трудным и эмоционально переполненным. В этот день она приобрела верных друзей среди своих воспитанников и ненавистного и бессовестного врага. Ольга Алексеевна стала невольным свидетелем и хранителем чужой тайны, которую теперь нужно было оберегать от чужих ушей и глаз.
Прошёл месяц. Свету перевели в наш блок на должность помощника воспитателя, она попала в смену Алёны Петровой. Поработав вместе, они сдружились и стали очень близкими подругами. И, когда Светка издевалась над своей очередной жертвой, Алёна уходила из класса и старалась ни во что не вмешиваться.
В тот день её жертвой стал Лёша Горбунов. Он имел неосторожность взять без спроса игрушку из шкафа, а делать это было категорически запрещено.
Светка это увидела и тут же проявила свои садистские наклонности: она подвела Лёшу к столу, схватила его за шиворот и стала изо всех сил колошматить его линейкой по рукау боль, Этого ей показалось мало, она схватила иголку и стала тыкать ею в Лёшины ладошки, приговаривая: « Молчи, тварь, терпи!». Вся наша группа застыла в ужасе. Я понял, что Светка — такая же ненормальная, как и Лариска — унизить человека, причинить ему боль – для этих девиц это было главным способом самоутверждения.
Она часто лазила в шкаф, где хранились наши личные дела, читала их, а по том пересказывала подробности наших биографий своим знакомым. Это продолжалось регулярно. Уже за одно это многие дети ненавидели её. Кому-то из руководства стало известно о её выходках, и , наконец, это дошло до Алексея Петровича. Он, в свою очередь, всегда доверял детям, и Светку куда-то перевели из нашего блока, чтобы оградить детей от издевательств.
Мне кажется, что здесь не обошлось без влияния Ольги Алексеевны, потому что постоянные увечья детей приводили её в негодование.
…Филя продолжал ходить к сыну. Он приносил ему подарки, гостинцы. Их встречи всегда происходили в смену Ольги Алексеевны, она исправно выполняла данное ею слово.
Когда Коля видел Филю, ещё совсем недавно абсолютно чужого для него человека, его лицо озарялось счастливой улыбкой и он опрометью бросался к отцу. Конечно же, все остальные дети очень завидовали ему, потому что к ним-то никто не приходил, и никому они не были нужны.
В очередной свой приход Филя пообещал купить сыну большую мягкую игрушку. Никто не мог даже предположить, что этому не суждено будет сбыться и эта встреча отца с сыном — последняя в их жизни.
Дело в том, что Филя числился в интернате разнорабочим. При необходимости он был то дворником, то грузчиком, то убирал свинарник. В тот раз его отправили ночью охранять картофельное поле интерната. Поле было очень большое, каждую осень с него убирали от четырёх до пяти самосвалов картофеля. А именно в том году кражи с поля участились.
В ту ночь Филя охранял с напарником. Ночь была звёздная, но безлунная. Вдруг зашуршала трава, и сквозь тьму ребята увидели два силуэта с четырьмя вёдрами и лопатой – это были воры.
Филя первым бросился в погоню. Воры кинулись в разные стороны. Филя догнал беглеца, и между ними завязалась драка. И, когда наш охранник стал уже одерживать верх, вор вытянул от кармана нож и нанёс смертельный удар прямо в сердце.
Филя бездыханный свалился на землю, злоумышленник скрылся в темноте. Через несколько минут прибежал напарник и наткнулся на труп товарища. Об этом я узнал через пару лет после случившегося — мне рассказал второй охранник, с которым вышел на своё последнее дежурство Филя.
На следующее утро это стало известно всему интернату. Многие друзья, да и сотрудники интерната скорбели о погибшем, потому что он был честным, добрым и бесхитростным человеком.
Но такова жизнь — в жизни нашего заведения постоянно происходили какие-то бесконечные крупные и мелкие события, и постепенно все забыли эту страшную историю.
Но маленький мальчик Коля продолжал ждать и надеяться, что смешной и такой добрый дядя Филя придёт и принесёт ему обещанную большую мягкую игрушку. Но дяди Фили уже не было на этой земле…А Коля всё ждал и ждал. В какие-то моменты он готов уже был отказаться от всех игрушек и гостинцев, только чтобы вернулся тот большой ласковый человек, с которым никак не хотелось расставаться.
Коля часто подходил к Ольге Алексеевне с тоскливым вопросом:
— Где дядя Филя? Когда он придёт?
И наша воспитательница, узнавшая о трагедии последней, понимая, что страшная правда может нанести ребёнку тяжёлую травму, посадила его к себе на колени и сказала:
— Филя уехал и больше не вернётся.
По щекам её текли слёзы, Колю это насторожило и он спросил:
— А почему ты плачешь?
— Потому что мне сейчас очень больно. Надеюсь, когда ты вырастешь, ты поймёшь меня правильно…
Но Коля был слишком мал и не понимал почти ничего из того, что говорила ему Ольга Алексеевна. Он просто тосковал и ждал, упрямо ждал своего Филю, к которому так успел привязаться и и которого так полюбил за короткие дни их знакомства.
Но время шло, воспоминания тускнели в памяти, и уже повзрослевшему Коле начинало казаться, что, может быть, и не было никакого Фили, и всё ему просто приснилось…
Возможно, кто-то потом и расскажет ему правду о его рождении, историю любви его родителей. Но это будет позже, когда исчезнет детская вера в чудо и добро, и когда Коле эта правда будет просто ещё одной жизненной обидой, не более…

ПРОШЁЛ ГОД…

Я, как и многие другие дети, очень привязался к Ольге Алексеевне. В ней была та сердечность и доброта, которую мы совершенно не встречали среди окружающих нас людей. Она для многих из нас стала мамой, бабушкой — словом, тем самым родным человеком, который любому ребёнку даёт ощущение защищённости и любви..
Я уже упоминал об одной из наших девочек, Оленьке, моей первой детской привязанности. У этой девочка было необыкновенно милое личико, одна беда — она родилась с крошечными, недоразвитыми ручками и ножками, и родители, едва увидев своего новорожденного ребёнка, тут же отказались от него и постарались забыть о его существовании.
В тот день, о котором я хочу рассказать, Оленька стояла возле окна, наблюдая за игравшими во дворе детьми. Она была коротко пострижена, на её русых волосах золотились солнечные зайчики, она выглядела воплощением праздника, так весело и приятно было на неё смотреть. Но она была печальна и задумчива, и я не решался к ней подойти, нарушить её уединение.
И тут появилась Ольга Алексеевна.
-В чём дело, Оленька, почему не идёшь на прогулку? О чём печалишься?
Девочка обернулась, посмотрела воспитательнице в глаза, порываясь что-то сказать ей…и – не решилась.
— Не бойся, всё, что ты мне расскажешь, я никому никогда не расскажу. Доверься мне! – И Ольга Алексеевна приобняла девчушку и встала с нею рядом .Я спрятался за шторой соседнего окна. Мне было ужасно интересно, о чём Оля расскажет нашей воспитательнице. Я понимал, что подслушивать некрасиво, но Оля возбуждала во мне такой интерес, что я не мог удержаться от соблазна побольше узнать о своей подружке. Обычно она была молчалива и немногословна.
А Оля, между тем, пристально глядя в глаза нашего ангела – хранителя – Ольги Алексеевны — спросила:
— Скажите, а для чего мы здесь?
Голос девочки был тихим, но он поверг воспитательницу в смятение: ещё никогда эти несчастные дети, изгои уже по факту своего рождения, не задавали ей такие вопросы. Ольга Алексеевна, сохраняя внешнее спокойствие, долго искала нужные слова, наконец, заговорила:
— Я прекрасно понимаю, что иногда творится у тебя в душе А здесь ты находишься для того, чтобы найти себя в этой жизни. А это даже совершенно здоровым людям бывает нелегко.
— А где мои родители, папа и мама? Они меня не любят, потому что я…такая? И что будет в жизни дальше? Я не умею читать и писать, я вообще ничего не умею. Что со мной будет? Я боюсь людей. Хороших очень мало.
Ольга Алексеевна погладила свою маленькую тёзку по голове:
— Не думай плохо о родителях. Всякое бывает в жизни. Может быть, когда ты родилась, они испугались, потому что ты у нас девочка необычная, а они не знали, как обращаться с необычными детьми…А насчёт людей ты не совсем права. Конечно, и злых хватает, и подлых, но, поверь мне, и порядочных, искренних, доброжелательных никак не меньше. Нужно только уметь рассмотреть в людях эти качества. Ведь тебе удалось же что-то рассмотреть во мне, если ты всё же решилась на этот разговор со мной? Всё будет хорошо, Оленька…
Они вышли из класса и присоединились к нашим ребятам во дворе. А я стоял уже совершенно один в гулком пустом помещении и впервые так осознанно задавал себе вопросы: «А где моя мама? Почему она отдала меня в интернат, отказалась от меня? Где она, думает ли обо мне, хочет ли она меня увидеть?»…
Разумеется , эти мысли и раньше мелькали в моей голове, но я их старался от себя гнать, потому что от всего этого в душе поднималась горечь и хотелось плакать…

ПЕРВЫЕ РАССТАВАНИЯ

Лето было в разгаре. Однажды, когда наша группа мирно возилась во дворе под палящими лучами солнца а я убирался в классной комнате, в наш блок зашёл главврач, Алексей Петрович. Глубоко задумавшись о чём-то, он обошёл все палаты, придирчиво осмотрел подсобные помещения и, наконец, появился в классе. В это время одна из воспитательниц, Людмила Николаевна, переодевала ребёнка, перевернувшего на себя банку с водой — на каждом подоконнике для полива цветов стояли большие банки с водой.
— Чем вы тут занимаетесь? – неожиданно подошёл он к воспитательнице — так, что та даже вздрогнула.
Людмила Николаевна объяснила ему ситуацию.
— А где остальные дети?
-На улице, с другим воспитателем.
Алексей Петрович, глядя на Людмилу Николаевну с высоты своего роста, озабоченно произнёс:
— Я хочу, чтобы вы были в курсе. Через три месяца к нам приедет комиссия, нам нужно будет отобрать и подготовить детей для учёбы. Десять человек мы должны будем перевести в другой интернат.
Он развернулся и вышел из класса.
Следующие три месяца шла подготовка к приезду комиссии. Были выданы тетради и ручки, и каждое утро после завтрака мы все садились за столы и учились писать.
Для меня более, чем для кого-то из моих сотоварищей по несчастью, это было интересно, каждый день приносил что-то новое, и моё любопытство, жажда знаний становились всё сильнее и сильнее. Признаться, я жил мечтою о том, что меня отберут для учёбы, переведут в какие-то другие места, я увижу новых людей, буду ходить в школу…Я был счастлив уже одним представление о новой жизни. Я даже просыпался по ночам и представлял себе новых воспитателей, других ребят…Моё детское сердце было совершенно свободно для любви и новых привязанностей, ведь в интернате меня ничто не держало, разве добрые чувства к Ольге Алексеевне да к Оленьке. Несмотря на свой юный возраст, я прекрасно понимал, что атмосфера, в которой я живу, удушающая – нас никто никогда никуда не возил, мы ничего толком не видели. Какие там театры, картинные галереи, музеи и прочие блага цивилизации! Мы росли, каждый в своём блоке, в своей палате, при своей воспитательнице, и вокруг нас был мрак, и впереди – мрак…Санитарки, не стесняясь, говорили прямо при нас, что мы — никому не нужные зверюшки, что государство тратит на нас деньги, а всё кончится тем, что всех нас распихают по домам инвалидов, по интернатам и психколониям и там мы закончим свою жизнь… Я понятия не имел, что такое психколония, что такое интернат, но по усмешкам взрослых понимал, что это что-то страшное.
А я хотел жить, как обычные люди! Я хотел иметь свой дом, свою семью, я хотел ходить по улицам, работать, быть свободным человеком. И мне казалось, что, стоит мне попасть в другое учреждение, где я начну учиться, всё в моей жизни изменится само собой. И я проявлял на занятиях чудеса трудолюбия и старательности, мне так хотелось быть первым!
Но должен признаться, одного моего желания и старания было слишком мало. Если первые годы жизни, самые важные, никто не пытался развить какие-либо способности ребёнка, то, как вы понимаете, просто посадить его за стол и дать ему в руки бумагу и ручку ещё ничего не значит.
До всей этой истории мы часто лепили из пластилина, делали какие-то поделки. Я тоже старательно выполнял задания воспитателей, но особой радости мне это почему-то не доставляло. Зато я очень быстро ощутил радость от работы карандашом — я очень неплохо и как-то сразу стал рисовать. Мне казалось, что рисование даёт столько возможности для фантазии, в рисунок можно вложить свои мечты и фантазии, свою душу.
Мои работы и поделки других наших ребят часто отправлял на какие-то выставки, но никто никогда нам не говорил, как эти выставки прошли, занял ли хоть кто-нибудь из нас какое-нибудь призовое место…
Так что подготовку к школе я весьма удачно смешивал с уроками рисования, как-то разнообразя часы занятий.
Наконец, прошли три месяца. Десять человек для представления их комиссии были отобраны. Никто из нас понятия не имел, кого же всё-таки отобрали.
И вот, наконец, приехали двое мужчин и две женщины, которых мы никогда прежде не видели. Был с ними и наш Алексей Петрович.
Претендентов на перевод в другой интернат по одному заводили в кабинет главврача и устраивали им что-то вроде контрольного теста: им давали чистый лист бумаги и просили написать небольшой диктант, потом вели с ними долгую беседу.
В итоге, из отобранных десяти человек остались пятеро: Игорь Карпин, Максим и Ольга Загибаловы, брат и сестра, и ещё двое, имён которых я сейчас уже не помню.
Где-то через полгода их отправили на учёбу в другой интернат. Мне было очень обидно, что среди них меня не было. В принципе, меня уже склонны были зачислить в группу будущих учеников, но Алексей Петрович посмотрел на меня, подумал…и решил оставить здесь.
Настало время расставаться с друзьями, с которыми мы провели большую часть своей жизни. Мы прощались с ребятами, целовали и обнимали их, многие плакали. Их посадили в автобус и повезли. Ребята в автобусе прильнули к окнам, тоже махали нам и вытирали ладошками непрошенные слёзы.
Мы расстались навсегда. Я не знаю, как их приняли на новом месте, какими они обзавелись товарищами, воспитателями, учителями, но я от всей души надеюсь, что им было не хуже, чем в нашем интернате…

ПРОШЛО ДЕСЯТЬ ЛЕТ…

Я стал подростком, что-то во мне изменилось, как и в ребятах, с которыми я рос.
Мы уже свысока поглядывали на «малышню», ребятишек трёх-пяти-семи лет — на их фоне сами себе мы казались просто взрослыми дяденьками и тётеньками. Хотя, как я сейчас вспоминаю, мы были наивными детьми, практически ничего не знавшими о реальной жизни, жившие в придуманном мире.
В тот день, о котором я хочу рассказать, работала Ольга Алексеевна. С самого утра я заметил, что с ней что-то происходит : эти её порывистые движения, блестящие глаза, какая-то совершенно несвойственная ей нервозность просто бросались в глаза.
Наконец, она собрала всех нас в классе и, собравшись с духом, улыбаясь (хотя ей явно хотелось плакать) сказала:
— Я собрала вас, чтобы объявить о серьёзных изменениях в вашей жизни. Те из вас, кому исполнилось десять лет, сегодня переводятся в другой блок, на второй этаж.
Ольга Алексеевна перевела дыхание — было видно, с каким трудом даётся ей этот прощальный разговор – и продолжила:
— Через несколько минут к вам придёт другой воспитатель, её зовут Татьяна Алексеевна Карпова. Я прошу вас отнестись к ней с должным уважением.
— Так мы её знаем, она работала у нас. — сказал Толик Бессонов.
— Что ж, значит, никаких проблем у вас с новым воспитателем не будет.
Ольга Алексеевна с грустью смотрела на нас, словно прощаясь навсегда. Я, как и все, ожидал в своей жизни каких-то перемен, чего-то нового, но расставаться с воспитательницей, ставшей для нас за несколько лет и мамой, и добрым другом, никак не хотелось.
Я вскочил из-за стола, подбежал к ней и крепко обнял её:
— Но ведь вы же нас не бросите, Ольга Алексеевна?!
Она растерянно улыбнулась и неуверенно как-то произнесла:
-К-конечно, нет…
Ей хотелось смягчить непростую для нас и для неё самой новость, что пришло время нашего расставания. Навсегда…
Именно в этот не очень-то подходящий момент распахнулась дверь нашего класса и вошла Татьяна Алексеевна. Нас было около десяти человек – тех, кого переводила в другой блок.
тенькоМногие не хотели расставаться с Ольгой Алексеевной и потому заплакали навзрыд. Она же, провожая нас, не могла сдержать своих чувств и каждого обнимала, как дорогого сердцу человека, как своего собственного ребёнка…
Потом она будет всё время интересоваться нашими делами, переживать за каждого из нас. Но после нашего расставания она не смогла долго работать и где-то через месяц ушла на пенсию по старости…
А мы взялись за руки и пошли в свою новую жизнь, по лестнице на второй этаж, в пятый блок. Нас привели в третий класс. Там были и другие ребята.
Первое, на что я обратил внимание, это были нарядные, какие-то праздничные шторы на окнах: коричневые с узорами и белоснежная тюль. На стенах были кашпо с цветами, все подоконники тоже были заставлены цветочными горшками. Стенные панели голубели свежей краской, стены и потолок сияли недавней побелкой. Полы были тоже свежепокрашенными — было понятно, что недавно здесь был ремонт. На одной из стен висела большая доска. Рядом с дверью стоял небольшой стол с проигрывателем, а рядом лежали стопки пластинок. В классе было восемь парт, но все они оказались очень неудобными, потому что были для нас слишком большими. К тому же сиденья стульев были железными, а спинки — деревянными. Сидеть на такой мебели было весьма некомфортно.
Татьяна Алексеевна была в белом халате, с красивой причёской, от неё пахло незнакомым нам ароматом — как потом мы узнали, это был запах дорогих духов. Она была спокойной, миловидной, очень доброжелательной женщиной, хотя и была в меру строга и требовательна. Каждого из нас она старалась чему-то научить.
И в этот первый день нашего знакомства она, рассадив нас за парты, раздала нам листочки и карандаши и начала урок рисования.
От всех этих неожиданных и таких резких перемен в нашей жизни у меня совершенно испортилось настроение, мне никого не хотелось слушать, ни с кем не хотелось разговаривать и даже не хотелось заниматься моим любимым рсованием. Татьяна Алексеевна заметила моё состояние и подошла проверить, здоров ли я, всё ли в порядке. Убедившись, что я не болен, она хотела было продолжить урок, но в этот момент открылась дверь класса и вошёл Алексей Петрович, наш главврач. Извинившись за беспокойство, он представил нам вошедшего вместе с ним в класс
мальчика – это был Юра Сергеев.
Алексей Петрович попрощался и вышел из класса. И только тут мы заметили, что у нашего нового товарища нет обеих рук…
Татьяна Алексеевна встретила нового воспитанника ласково, по-домашнему, как будто она знала его с рождения. Она посадила Юру за парту рядом со мной. поскольку я был в гордом одиночестве.
Ребята в классе то и дело оглядывались на этого парнишку, перешёптывались — было видно что он заинтересовал всех.
После урока многие выразили желание познакомиться с ним поближе — ребят, конечно, очень впечатлило Юрино увечье, любой из нас понимал, как это тяжело — быть не в состоянии обслужить себя.
Юра был сложным парнишкой, весь в себе, так что найти общий язык с ним было очень непросто. Было видно, что его мучают какие-то воспоминания, страхи, но он никому ни о чём не рассказывал.
Однако постепенно Юра стал привыкать к своему новому окружению, к жизни в интернате, иногда на его лице стала появляться мимолётная улыбка – это уже было хорошо, значит, парень постепенно расставался со своими внутренними обидами, оттаивал.
Меня назначили ухаживать за Юрой, и меня эта обязанность не тяготила: мне нравилось помогать мальчишке, моему ровеснику, нравилось быть необходимым для него человеком.
Я не однажды порывался спросить, что с ним случилось, как он лишился рук, но каждый раз меня что-то останавливало, я понимал, что мы с ним не настолько ещё близкие друзья, чтобы можно было безболезненно задавать такие вопросы.
Как-то раз ночью мы оба долго не могли уснуть, и мы полуночничали, потихоньку разговаривая обо всём на свете. Вокруг сопели, разговаривали и похрапывали во сне ребята, но это нам не мешало. И вдруг я, неожиданно для самого себя, спросил:
— Юра, расскажи, пожалуйста, что с тобой случилось.
И он стал рассказывать…
— Мне было семь лет, когда моя мама стала уходить на работу и оставлять со мной младшую сестру. Мне, конечно же, никак не хотелось с ней возиться, но и маму не хотелось подводить. Я же всё-таки был старшим братом, значит, обязан был отвечать за сестрёнку.
Иногда душа просто рвалась на улицу, к ребятам, но я боялся ослушаться маму. Друзей у меня было немного, они иногда кидали мне в окно камушки, вызывая на улицу. Что я им мог сказать, что я сегодня – нянька? Засмеют…Но мелькала частенько мысль пойти погулять с сестрёнкой.
И вот однажды я не выдержал и, когда матери не было дома, вышел на улицу. Как и все деревенские пацаны, я рано начал курить, но, конечно же, от матери это скрывал. Вышел я, чтобы насобирать «бычков» на улице…ну, окурков. Денег — то на курево не было, так я, как все пацаны, охотился за «бычками».
И вот иду я по улице, внимательно смотрю под ноги. И сам не заметил, как далеко отошёл от дома. И не видел, что и сестрёнка маленькая шагает за мной.
День был жарким, солнце слепило глаза, и тут я увидел какое-то большое сверкающее кольцо, а на нём – сигарету. Я кинулся за куревом и схватился за оборванные провода — вот оно, кольцо-то!
И тут я получил такой оглушающий удар, что меня откинуло на несколько метров в сторону. Я потерял сознание. Не помню, как прибежали люди мне на помощь — они услышали дикий крик моей сестрёнки, которая была в шоковом состоянии от увиденного.
А потом я уже проснулся в больнице, после операции, и рук у меня не было. А на одной из ног не было пальца. Врачи потом сказали мне, что палец вырвало при выходе заряда тока.
После больницы у Юры дома началась безрадостная жизнь. Как он ни пытался объяснить маме случившееся, она ничего не желала слушать. Называла его уродом и считала, что сестрёнка из-за него могла погибнуть или тоже стать инвалидом.
Мать всё чаще уходила из дома то на работу, то к подругам, возвращалась под хмельком и постоянно попрекала и попрекала сына случившимся. Ей уже было наплевать, что дома её ждут двое голодных детей. Старшая сестра Юры, Зина, училась в техникуме и уже несколько лет жила отдельно, в соседнем городе. После трагедии, случившейся с Юрой, что-то в матери сломалось, изменилось далеко не в лучшую сторону.
Рассказывая мне всё это, Юра старался быть выдержанным и спокойным, но то и дело по щекам его соскальзывали горькие предательские слезинки.
— Мне тяжело вспоминать об этом, — прошептал Юра. – Ты — первый, кому я всё это рассказываю…
Я молчал. Мне не хотелось больше бередить другу душевную рану, я всем сердцем прочувствовал его беду.
Сложно понять, чем руководствовалась мать Юры, сдав его в наш интернат. Неужели она думала, что её сыну – инвалиду на самом деле будет лучше в незнакомом месте, среди чужих людей? Или просто жизнь этой женщины покатилась по наклонной и она решила сбросить с себя все привязанности, все моральные долги – сдала сына, как ненужную вещь, да и успокоилась, и забыла? Но Юра-то ничего не забывал и никак не успокаивался, и видеть это даже со стороны было больно…
С первыми лучами солнца прозвучал сигнал на утреннюю зарядку. Честно говоря, мне никогда не нравилась физкультура, но она помогала мне находиться в бодром состоянии. Поэтому я относился к ней, как к неизбежному злу. После зарядки мы шли чистить зубы; умываться, собирались в столовую на завтрак.
Первое время после перевода на второй этаж, после резкой смены режима и окружения мне приходилось довольно непросто вживаться в этот новый для меня мир.
К тому же, когда я только начинал ухаживать за Юрой, мне зачастую было довольно сложно понять, что ему нужно, хотя он чётко излагал свои просьбы. При всём моём доброжелательстве и спокойном отношении ко всему вокруг происходящему угодить Юре бывало порою очень сложно. Если его что-то не устраивало, он начинал кричать, бесноваться, он мог разбить тарелку, наклоняя её плечом и сбрасывая, таким образом, на пол.
Ему постоянно не хватало внимания окружающих, ему хотелось побольше иметь друзей, и он иногда капризничал, как малое дитя.
А ребята, видя его капризы, в свою очередь, начинали его сторонится – кому интересно наблюдать за истериками уже взрослого мальчишки? Тем более, судьба любого из наших ребят была такой же безрадостной и жестокой. Ну, и что же, что у нас были руки – ноги? Все мы были брошенные собственными матерям сироты, все мы это прекрасно понимали, поэтому бесконечно жалеть «несчастного мальчика» желающих уже не находилось.
Тем не менее, я старался с Юрой дружить, мы обсуждали с ним многие вещи, я пытался давать ему какие-то советы, хотя он частенько никого не хотел слушать. И тем приятнее было иногда видеть его счастливым, улыбающимся, когда он смеялся и шутил.
Он обожал улицу, где он носился по двору, как угорелый, хотя лично мне такое времяпровождение не очень-то нравилось. Но даже в такие моменты он неожиданно вдруг уходил в себя, о чём -то тяжело задумывался. Он грустил о своих родных, которые находились где-то далеко, думал о том, вспоминают ли о нём мама и сестрёнка.
Однажды, через какое-то время, в интернат привезли его младшую сестру. Видимо, его мать совсем спилась, и окружающие ничего лучше для малышки не придумали, как отправить её в интернат для необучаемых детей – инвалидов, где уже находился её старший брат. Но в тот момент, когда Юре объявили, что его сестрёнка здесь, не было человека счастливее, чем он. Юра буквально сиял от радости, звонко смеялся от одной только мысли, что он здесь теперь не один, что рядом родной человечек.
Это потом он не будет спать ночами и бесконечно задавать себе один и тот же вопрос: неужели ни у кого из близких и дальних родственников не дрогнуло сердце и они спокойно смирились с тем, что маленькую девочку отправляют в заведение для неполноценных детей? Неужели никто так и не захотел пригреть малышку, сироту при живой матери?…
Постепенно мы с Юрой стали закадычными друзьями. Я любил послушать на ночь его рассказы о жизни дома, о его друзьях, о селе, где он вырос. Мы многое вместе с ним обсуждали, и я всё больше привязывался к этому непростому пареньку.
Как-то незаметно уже другому мальчику поручили ухаживать за Юрой, но мы по-прежнему были неразлучны.
В один из дней мы познакомились с ещё одной воспитательницей, Галиной Георгиевной. С первых же минут нашего общения она показалась мне строгой, но справедливой женщиной. Она сразу стала требовать от нас соблюдения порядка в спальнях, в классе и других помещениях. Теперь у нас всегда были идеально заправлены кровати, вещи у каждого тоже были в идеальном идеально сложены в тумбочках и шкафах..
В каждой спальне было по восемь кроватей, и все мы по очереди дежурили, наблюдали за чистотой.
Единственное, что мне очень не нравилось, вызывало раздражение – отсутствие дверей в наших спальнях. Мы всегда были на виду у воспитателей и санитарок, как кролики в клетке. А иногда так хотелось уединиться от всего мира, просто захлопнуть за собой дверь и никого не видеть. Увы, в нашем интернате это было абсолютно невозможно.
Каждое утро приходил с обходом Алексей Петрович, который придумал все режимы в разных блоках и вообще контролировал все события в интернате. Он отличался непостижимой строгостью, я уже упоминал, что перед ним трепетали все сотрудники и воспитанники интерната. Он ходил, заложив руки за спину, с видом какого-нибудь падишаха — он даже мысли не допускал, что кто-то хотя бы в самой малой малости может ему противоречить.
А я пока всё больше и больше привязывался к Галине Георгиевне, искренне одобряя всё, что она делала, что пыталась изменить. Она всегда и во всём доверяла нам, чего не скажешь о других воспитателях, и мы ей были за это бесконечно благодарны. О чём бы она меня ни попросила, я немедленно кидался ей на помощь.
Однажды, сидя в классе, я рисовал в альбоме. И тут ко мне обратилась Галина Максимовна Тарасова . Она разложила передо мной большие плакаты и попросила нарисовать большой корабль с флагами. Я был очень удивлён этой просьбой, ещё никогда мне не давали такого ответственного поручения. Я сомневался, колебался…но мне так хотелось доказать и окружающим, и самому себе, что я всё это могу! Я взглянул на Галину Максимовну и увидел, что рядом с ней – Галина Георгиевна. А уж перед ней мне никак не хотелось ударить в грязь лицом.
И я принялся за дело. До этого я рисовал только карандашами, а тут впервые в жизни в моём распоряжении оказались краски и кисть. И я позабыл про всё на свете – рисовал, перерисовывал, подправлял…Когда, наконец, картина была закончена, я сам засомневался, кто её автор, настолько здорово всё получилось.
Вскоре после этого меня вызвал в кабинет Алексей Петрович. Я вошёл в его владения, не дыша: в этом кабинете царила особая, почти стерильная чистота, и было так тихо, что слышалось только мерное тиканье часов на стене. Я сидел перед властителем наших жизней и судеб на краешке стула, замерев: мы все боялись его взгляда, любого его слова. Царь и Бог…
— Это ты нарисовал корабль? – Спросил Алексей Петрович. – Сам? Тебе никто не помогал?
— Сам. — выдохнул я. – Мне никто не помогал…
Алексей Петрович долго – долго пристально смотрел на меня, так, что от нервного напряжения у меня судорогой свело руки и ноги. Наконец, вздохнув и покачав головой, он распорядился:
— Иди…
Я вышел из его кабинета сам не свой. Я не мог понять, сердится ли он на меня или, наоборот, доволен моей работой…
У меня никогда не было никаких амбиций, я не мечтал стать учёным, космонавтом, генералом — откуда бы у меня появились такие мечты, если мы очень мало знали об окружающем мире; не умели ни читать, ни писать, вели почти растительное существование — поспали, поели – попили, погуляли , опять поели, опять легли спать?
О чём я и мои товарищи по несчастью могли мечтать, если самыми значительными событиями в нашей жизни были поломка игрушки, и ругань воспитателей с санитарками, чей-то порезанный палец? Мы жили и воспитывались в нравственном и эмоциональном вакууме, в таких условиях даже самый неординарный ребёнок достаточно быстро превратился бы в овощ.
Мне повезло только в том, что моя любопытная, деятельная натура никак не довольствовалась тем растительным существованием, к которому располагала интернатская жизнь.
Мне всё время хотелось что-то делать, чему-то учиться, чем-то заниматься. И потому в то время пределом моих мечтаний было желание получить разрешение работать на кухне – печи, котлы, окружение взрослых людей, занятых пусть тяжёлой, но такой интересной работой казалось мне чуть ли не пределом мечтаний. ДЕЛАТЬ НУЖНОЕ ДЕЛО! В моём представлении это было недосягаемым блаженством. Но мне в ту пору было одиннадцать лет, и, конечно, дать мне разрешение на такую работу Алексей Петрович просто не мог…
Когда главврач отпустил меня, летний зной вдруг неожиданно, как бывает у нас в Забайкалье, сменился проливным дождём. У меня было какое-то странное состояние восторга и тоски, я и сейчас, давно уже став взрослым, не мог бы объяснить, что тогда со мной происходило. Я выбежал на улицу, и живительные струи небесной влаги принесли мне ощущение радости и покоя. Мне хотелось свободы, воли, хотя тогда я даже не знал таких слов. Я кружился по двору, протягивая небу руки, подставляя лицо под дождевые струи, и не было в тот момент в округе человека счастливее меня…
Дождь закончился неожиданно, как и начался – словно кто-то там, наверху, закрутил краны с водой.
Весь мокрый, я побежал в отделение переодеваться. А там меня опять ждали неприятности. В классной комнате я наткнулся на Людмилу Николаевну, поливавшую на окнах цветы. У меня было такое настроение, что я готов был ей подарить все цветы мира, сделать её такой же счастливой, каким в тот момент был я сам…Но она, увидел меня, очень рассердилась и весьма ощутимо наградила затрещиной.
— Где ты был?! — закричала она.
Я секунду колебался, сказать ли ей правду, солгать ли…Но ложь я презирал, и потому честно сказал, что выбегал на улицу. Я не обиделся на неё за подзатыльник — сколько я их перенёс за свою жизнь, кто бы знал!- и я не таил на Людмилу Николаевну зла, потому что никогда не был злопамятным и мстительным человеком. Просто моё сердце, распахнувшее в этот момент свои дверцы навстречу миру, тут же захлопнулось от всех и всего
Людмила Николаевна вытащила из шкафа сухую одежду и отправила меня переодеваться. Переодевшись, я зашёл к Людмиле Николаевне и извинился за самовольный выход на улицу.
Не спеша я вернулся в свой блок. В палате стоял невообразимый крик и гвалт — это носились как оглашенные пацаны, поскольку никаких других развлечений не было, а сидеть день – деньской в классе над листочком бумаги и лениво выводить каракули тоже уже просто не было сил.
И тут в палату зашла девочка. Это была Оля, и я рад был её видеть. Она искала Юру.
— Подожди здесь. — сказал я, и побежал искать своего приятеля. Обегав все соседние палаты и помещения, я нигде его не обнаружил. Может быть, он в туалете? Заскочив туда, первое, что я почувствовал, был запах сигареты. Причём странный какой-то запах, обычный табак пах иначе — многие ребята курили, так что я знал, как пахнут обычные сигареты.
Я увидел Валеру — этому парню было лет 15-16, в нашем представлении, это был уже почти взрослый дяденька. Валера держал в руках скрученную из газеты «козью ножку», а Юра жадно затягивался из его рук и дымил, как паровоз. Не знаю, почему, но от этой картины я пришёл в бешенство. Я выхватил самокрутку у Валеры и выбросил её в унитаз.
-А чего это ты тут раскомандовался?! – вдруг с какой-то даже ненавистью прокричал Юра.- Кто ты такой, сопля зелёная, чтобы указывать мне, курить или нет? да плевать я на тебя хотел, понял!…
Я очень хотел точно так же послать Юру с Валерой к чёрту и сказать себе: « Да пусть хоть до смерти закурятся!», повернуться и уйти и не вспоминать больше об этих пацанах. В конце концов, каждый сам знает, чего он в этой жизни хочет. Но я сдержал свой первый порыв и очень спокойно внешне, хотя внутри у меня всё бушевало, спросил у Юры, с каких пор он заделался таким заядлым курякой. Всё-таки мне была небезразлична его судьба.
Но в моего приятеля словно бес вселился, он сквернословил, словно пьяный мужик, и всё пытался толкнуть меня плечом.
— Ты мне не друг и не брат! – бешено орал он. — Не подходи ко мне, знать тебя не хочу!..
Я видел, что с Юрой происходит что-то не совсем нормальное, но я также понимал, что разговаривать с ним сейчас бесполезно. И я повернулся и вышел из туалета…
Некоторое время спустя я узнал – Юра сам рассказал мне об этом — что курил он не просто самокрутку, а траву, от которой становишься пьяным и весёлым. Так что, несмотря на закрытость нашего заведения, пороки внешнего мира нас никак не миновали….
Не успел я выйти в коридор; мимо меня промчался Юра и понёсся куда — то прочь.
На бегу он едва не сбил с ног Ольгу, которая стояла, раскрыв от удивления рот. Я побежал вслед за ним,, понимая, что моему другу сейчас плохо и мне непременно нужно с ним поговорить, иначе это может для него очень плохо закончиться.
Дело в том, что наш интернат считался, кроме всего прочего, ещё и лечебным учреждением, так что с ребятами, не подчинявшимися хоть в чём-то установленному режиму, особо не церемонились: кого-то просто жестоко били, кого-то накачивали нейролептиками — тем же аминазином, тизерцином, — и человек становился похожим на куклу — без воли, без чувств – так, манекен какой-то. И выходить из этого состояния потом было очень сложно. Многие так и оставались потом такими заторможено – замороженными навсегда…Кстати, Алексея Петровича, в первую очередь, боялись потому, что он мог без всяких объяснений и предупреждений назначить курс «лечения», от которого потом ребята становились окончательными дураками…Я очень не хотел, чтобы Юре назначили какое-нибудь такое «лечение» и мой единственный друг, такой интересный и не похожий на многих других, стал бездушной куклой.
Я нашёл его на улице, под балконом у столовой. Он сидел на корточках, прислоняясь к стене и закрыв глаза.
— Юра, что с тобой происходит? — спросил я, взяв его за плечо. – Что случилось? Расскажи, легче будет.
— Рассказывать-то особо нечего…Я не могу привыкнуть к тому, что с нами случилось.
Как мать могла нас с сестрёнкой предать?! И мне жалко не себя, а сестру. Она маленькая, я должен о ней заботиться.
— А отец у вас есть?
Я увидел, как по щекам Юры заструились слёзы.
— Наверное, он нас бросил. Я его не помню, а мама ничего не рассказывала…
Я понимал, что должен найти такие слова, которые помогут Юре пережить его горе. Но я также понимал, что его ни в коем случае нельзя утешать, от этого будет только хуже. И я стал говорить:
— Ты думаешь, Юра, что ты у нас один такой. Это понятно: каждому своя боль всего больнее. Но здесь у каждого своя история. Я тоже ничего не знаю о своей матери. Я тоже хотел бы знать, почему она обошлась со мной, как со щенком: написала отказ и пошла по своим делам. Светка, наша воспиталка, читала в моём личном деле, при всех, как моя мать отказалась от меня. И от всех, кто здесь, родители отказались. И что нам теперь делать? Всех ненавидеть и проклинать? Жалеть себя? Толку-то!
Положив голову мне на плечо, Юра стал плакать, не сдерживая эмоций. Наконец, устав от слёз, он стал успокаиваться.
— Ты никому не скажешь, что я плакал? — спросил он меня.
— А ты когда-нибудь слышал, чтобы я передавал чужие слова или секреты пересказывал?
И мы побежали в корпус.
— Меня кто-то спрашивал? – на ходу спросил Юра.
— Тебя искала Оля. Она просила найти тебя и прислать к Юле.
И мы вместе отправились узнать, как дела у его сестры.
Зайдя в женский блок, в Юлину палату, мы увидели, как девочка сидит на постели, уткнувшись головой в подушку. Когда Юра окликнул её, она кинулась его обнимать, будто они век не виделись.
— Что с тобой случилось?- спросил он сестрёнку.
— А мама приедет к нам? — заглядывая старшему брату в глаза, спросила девочка.
Он заколебался, не зная, что ответить. И всё же солгал:
— У неё много дел. Подожди, скоро она приедет…
Было видно, как тяжело даётся Юре эта ложь, но обрушивать жестокую правду на маленькую девочку он всё-таки не мог…
В этот момент на пороге палаты возникла Оля. Я воспринимал её, как ангела: то появлялась она неожиданно, то исчезала. В интернате всячески пресекалась дружба между мальчиками и девочками, поэтому я не мог себе позволить хотя бы просто подойти к этой девчонке и поговорить о каких-то пустяках. Да и стеснялся я очень..
Оля тоже подошла к Юле и стала её утешать, отвлекать какими-то разговорами. И ей это удалось, потому что она обладала каким-то особым даром благотворно воздействовать на людей. Она вообще была очень неравнодушным человеком, и ребята безоговорочно доверяли ей и слушались её…
…Каждое утро нас распределяли на работу – тех ребят, что постарше. Одни трудились на огороде, другие – в свинарнике, кто-то в прачке, а некоторые, самые взрослые, даже в кочегарке. Я уже не раз упоминал, что нас не учили грамоте, мы были абсолютно тёмными, мало что знающими о жизни за забором нашего интерната детьми, и иногда мне начинало казаться, что нас растят для этой пожизненной чёрной работы, и ничего больше. Несмотря на свой юный возраст, я очень хотел работать, но только в столовой.
И однажды, набравшись духу, я всё-таки зашёл в кабинет к Алексею Петровичу и сказал, что очень хочу работать в столовой.
Тот повернулся ко мне всем телом, с интересом вглядываясь в моё лицо – словно какую-то забавную зверушку разглядывал, — и спросил:
— А почему именно в столовой?
Я боялся его, меня сковывало одно его присутствие, и я не нашёл нужных слов, чтобы объяснить ему, как мне нравятся сверкающие баки на кухне, и суета людей в белых халатах и колпаках, и как мне хочется самому научиться готовить вкусную еду…
Не дождавшись от меня вразумительного ответа, Алексей Петрович бросил небрежно:
— Мы же говорили с тобой об этом. Пока ты слишком мал для этой работы…Иди!
И я пошёл, понимая, что мои желания — ничто по сравнению с этой грозной и могучей силой под названием «главврач», Царь и Бог.
Мне оставалось только робко надеяться на то, что наступит день и час, когда я на законных основаниях облачусь в белый халат и войду в вожделенное царство – государство под названием СТОЛОВАЯ. И уж я буду стараться изо всех сил, чтобы стать там нужным человеком!
(И через какое-то время эта моя мечта исполнится, и я действительно буду работать, где хотел, и стану действительно нужным человеком. Но всё случится два года спустя после этого разговора с Алексеем Петровичем.)…
А пока мне оставалось просто вести растительную жизнь, как это было предписано нам правилами внутреннего распорядка и стараться всё делать так, чтобы не привлекать к себе излишнее внимание медперсонала.

МОЙ СОН

Я довольно часто общался с ребятами постарше, кто хоть что-то мог рассказать, или помнил что-то о своей семье, о жизни на воле. Мы собирались вечером, и каждый рассказывал, как у него прошёл день, о проблемах, с которыми пришлось столкнуться.
У нас была санитарская, где мы собирались человек по пять – шесть, изредка – до десяти гавриков.
Санитарки не очень нас жаловали, обходились они с нами строго и требовательно, да это и понятно: на них лежала огромная ответственность за всех нас, за соблюдение порядка и дисциплины в блоках. Хотя зарплата у этих женщин была невелика и на работу им приходилось добираться из города на автобусе, своей должностью они дорожили – это было перестроечное время, устроиться куда-то было невозможно, крупные и мелкие предприятия закрывались чуть ли не каждый день.
В санитарской было очень мало места, поэтому иногда, если ребят собиралось побольше, кто-то из них выходил в холл и слушал наши разговоры оттуда.
Мальчишки есть мальчишки, о чём только мы не болтали в такие часы душевного общения! Но главным было одно: никакой лжи, каждый обязан был отвечать за свои слова.
Больше всего на таких посиделках выделялся Миша Свистунов — парень всегда и во всём хотел быть первым, в любом споре старался одержать верх, безжалостно высмеивал ребят малосообразительных, с плохо развитой речью, и многим это не нравилось. Мишу неоднократно предупреждали, что выделяться за счёт кого бы то ни было – подлость, что здесь мы все равны, у всех у нас одна судьба, одна дорога. Но страсть к лидерству у этого парня была просто неистребима.
Однажды мне в голову пришла идея, только я не знал, как её преподнести ребятам, поймут ли они и поддержат ли они меня. Наконец, я решился. И в один из таких наших вечеров — посиделок предложил ребятам помогать санитаркам в их нелёгкой работе. Я думал, меня поднимут на смех, но, как ни странно, это предложение вызвало бурное одобрение моих товарищей. Да оно и понятно: если днём ещё находилась для нас какая-то работа, то после обеда наступало время ничегониделанья, когда мы просто валяли дурака. А многие из нас были физически крепкими, сильными ребятами, поэтому вынужденное безделье было хуже самого сурового наказания.
Кроме того, при малейшей возможности мы старались сами что-то приготовить для себя из еды. Нас, конечно, кормили несколько раз в день, но что это была за еда! Как-то раз в интернат пришла комиссия, и нас спросила, вкусно ли нас кормят. Большинство ответило: «Нет!». Тогда одна из женщин в белых халатах картинно зачерпнула себе в чистую тарелку нашего «супчика», проглотила ложку и сказала: «Ну, вот видите, я съела. Очень вкусно!». После этого она быстрым шагом направилась на кухню, к умывальнику, и «вкусный обед», извините за подробности, вылетел из неё фонтаном. Я видел всё это своими глазами, потому что в то время уже работал на кухне…
Но я отвлёкся. Некоторые санитарки были категорически против наших затей, другим это казалось просто забавным.
Среди санитарок особенно выделялась Анна Борисовна. Ей было шестьдесят пять лет, и была она строгой, как тюремная надзирательница — так, что даже уже почти взрослые парни её боялись. Она сидела и дымила, как паровоз — в кармане у неё всё время была пачка её любимого «Беломорканала» .В день она выкуривала десятка полтора папирос, а потом её мучил жестокий кашель. Мне было очень жаль её, но я не осмеливался сказать ей, что нужно бросить курить — чуть чего, если ей что-то не нравилось, Анна Борисовна хватала палку и лупила ребят по чему попало.
Вот к ней-то с моей идеей и подкатился Миша. Анне Борисовне очень понравилось моё предложение — правда, об этом Миша «забыл» ей сказать, — и сразу стал любимчиком нашей старой санитарки. Она даже позволила ему курить, и парень сразу почувствовал себя «вольной птицей». А ребята перестали доверять ему, поскольку единодушно решили, что человек ради собственной выгоды готов шагать по головам.
Анна Борисовна приносила продукты из дома, готовила специально для нас. А уж мы старались от всей души: драили стены, полы, подоконники, доводили до блеска ванные и туалет. Закончив работу, мы получали честно заработанный ужин, и с каким же наслаждением мы его съедали!
В холле стоял чёрно-белый телевизор, по которому вечером показывали очень хорошие фильмы. Но после десяти часов нам запрещено было его включать. Однако нас это нисколько не останавливало, хотя мы знали, чем нам грозит это своеволие, если нас застукает кто-то из дежурных врачей.
Анна Борисовна часто уходила на ночь домой, потому что жила через дорогу от интерната. В ту ночь, о которой я хочу рассказать, она ушла, и ребята включили телевизор. Но то и дело отключали свет, и ребята, махнув на всё рукой, отправились по своим палатам.
Вечером перед отбоем нам давали лекарство, галоперидол или аминазин. Галоперидол давали ребятам постарше и посильнее, он подавлял их, делал малоподвижными и менее эмоциональными. Мне, как и другим ребятам помладше, давали аминазин. От него клонило ко сну, болела голова, так что я проявлял чудеса изворотливости, чтобы только не глотать эти противные таблетки. Так у меня набралась целая коробочка этой отравы. Поэтому, когда мы улеглись в свои кровати, я вдруг вспомнил про эту коробку. И уж не знаю, что за дурь на меня нашла — о смерти я точно не думал, в то время я вообще плохо представлял себе, что такое смерть, — просто из чистого любопытства я взял и проглотил целую пригоршню таблеток. От одной таблетки клонит в сон и болит голова, а что будет, если проглотить полсотни таких таблеток?
Очень скоро сознание моё стало путаться, я провалился в полусон – полубред. Мне казалось, что я куда-то двигался в вязком, как кисель, пространстве, я пытался вырваться из этого мутного «киселя», но движения мои были медленными и бессильными. Сквозь это оглушение я услышал голос женщины, её голос, как эхо, заполнял всё пространство – она звала меня по имени.
Вначале я испугался незнакомого голоса, потом, собравшись с силами, крикнул:
— Где вы?!
-Я здесь! — прошептала незнакомка.
И я увидел себя, как бы со стороны, снова в первом блоке, и снова маленьким — мне было лет восемь, не больше. Эта женщина вошла в наш класс, она была главврачом вместо Алексея Петровича, и звали её Алевтина Ивановна.
— Здравствуй, Петя. – сказала она.
А я никак не мог её разглядеть, передо мной только расплывался неясный её силуэт.
— Пойдём со мной. – сказала Алевтина Ивановна. – Пойдём в хорошую комнату.
Она взяла меня за руку и повела в комнату отдыха — потом её почему-то стали называть родительской комнатой. Мы подошли к двери и она осторожно постучала. Дверь открылась.
В комнате находилась незнакомая мне женщина. Она пристально смотрела на меня – так, что я засмущался и уставился себе под ноги. А незнакомка, волнуясь, произнесла:
— Здравствуйте! Я так долго ждала вас…
Алевтина Ивановна окинула взглядом комнату — она была чистой и, по моим тогдашним представлениям, очень красивой: мягкий диван, новый телевизор, два кресла, торшер, излучавший мягкий приглушённый свет. На полированном столе стояли остатки завтрака.
Извинившись, Альбина Ивановна сказала, что её ждут дела, подтолкнула меня к незнакомке и ушла, прикрыв за собой дверь.
Незнакомка сидела около окна, пристально вглядываясь в меня. Я чувствовал себя очень неуютно.
— Подойди ко мне. — сказала она. – Не бойся, я не кусаюсь!
Я подошёл. Женщина начала говорить так, словно вела разговор с каким-то невидимым собеседником, или просто изливала душу:
— Мою душу терзает боль. Я борюсь с ней, но она не отпускает меня…Я знаю, что должна исправить ошибку молодости.
— О какой ошибке вы говорите? – спросил я.
Женщина жадно затягивалась сигаретой, руки её дрожали, она избегала смотреть мне в глаза.
— Моя душа изболелась за тех, с кем я когда-то жестоко обошлась.
— Вы кому-то сделали что-то плохое?
— Да, я очень плохая мать. Много лет назад я влюбилась в мужчину, который стал для меня важнее всего на свете. Я и не подозревала, какое это счастье – быть любимой. Я постоянно думала только о нём, я даже работать не могла, я всё на свете позабыла…Так прошло несколько лет, и однажды я поняла, что скоро у меня родится ребёнок. Мой любимый, едва узнав эту новость, куда-то исчез. Просто вышел однажды из дома по делам и не вернулся. И я поняла, что он меня бросил, предал. И я испугалась…Я плакала день и ночь, всё думала, как мне быть. Поддержать меня было некому, а сама я была молода и плохо понимала, какое принять решение. Мне казалось, ребёнок свяжет меня по рукам и ногам, ничего хорошего в моей жизни больше не будет…И я отказалась от ребёнка.
Честно говоря, меня страшно возмутил её рассказ. Но я старался держать себя в руках, потому что понял с малых лет: осудить человека легко, а вот попытаться его понять – гораздо сложнее. А женщина продолжала:
— Став взрослее, я поняла, какую совершила подлость. Я искала своего ребёнка всюду, но нигде не могла найти. И вот недавно я узнала, что он – рядом….И я пошла на всё, чтобы увидеть его.
Я никак не мог взять в толк, зачем она мне всё это рассказывает.
— Ну, вы его нашли. Вы увидели его? Поговорили с ним? Кто ваш сын?
-Ты! — порывисто ответила женщина и протянула ко мне руки, пытаясь обнять. Я увернулся от её объятий. То, что я услышал, опустошило мою душу, мне захотелось выть волком, кататься от навалившейся тоски по полу…
А моя «мать» продолжала:
— Посмотри в окно. Что ты там видишь?
Я выглянул в окно. Ничего особенного — наш двор, знакомый до самой последней мелочи…
-А, вон в кустах большая чёрная машина! Красивая…
— Я хочу подарить тебе эту машину за то, что ты перенёс по моей вине. Я богатая женщина, я могу для тебя сделать всё, чего ты пожелаешь. У тебя будет большой красивый дом, модная дорогая одежда, я повезу тебя в кругосветное путешествие…
Я был потрясён и возмущён. Значит, эта тётка решила, что за какое-то паршивое барахло я забуду свои бессонные детские ночи и страхи, и дикое чувство одиночества, и издевательства чужих людей, вся моя вина перед которыми была только в том, что я – «чужой», «ничейный» пацан?! И, уже не сдерживаясь, я закричал:
— Вы мне никто, вы – предательница! Уходите!
Она умоляюще протянула ко мне руки:
— Прости меня, ещё всё можно изменить!
— Ничего изменить нельзя! — ожесточённо прокричал я. – Вы не были мне матерью никогда, ни к чему мне такая мать теперь! А вину свою перед Богом искупайте!
Она встала передо мной на колени, но я отошёл от неё в дальний угол комнаты. Я очень хотел верить, что поступил правильно. На прощание я бросил ей:
— Всего, что мне нужно, я добьюсь в жизни сам. Мне от вас ничего не нужно!
Я повернулся и вышел из комнаты. Я слышал, как она глухо рыдает там в одиночестве, но сам не проронил ни слезинки. Я не жалел ни о чём.
Через несколько минут ко мне подбежала Алевтина Ивановна.
— Что ты наделал, Петя! Ведь она — твоя мать. И она богатая женщина, она может превратить твою жизнь в сказку!
— У меня нет и не было матери. А такая мне и подавно не нужна! – ответил я.
— Не суди её строго, в жизни случается всякое. Но ведь вот раскаялась же она, приехала к тебе…
Я отвернулся и сделал вид, что ничего не слышал. После я узнал, что она уехала. Навсегда…
Сквозь сон я чувствовал, что кто-то пытается разбудить и накормить меня. И тут сон растаял, как лёгкий утренний туман.
Мне сказали, что я проспал почти две недели. Когда я проснулся, я почувствовал, что на душе у меня легко и свободно. Я понял, что я переболел сиротским недугом – постоянным подспудным ожиданием чуда — вот появятся мама или отец, вот они меня заберут к себе, вот моя жизнь чудесным образом изменится…Я перестал ждать и надеяться. И от этого словно сбросил с себя тяжкий груз.

И СНОВА ПЕРЕМЕНЫ…

Я шёл по коридору, мимо двери нашего класса, на которой висел замок. Честно говоря, это показалось мне странным, потому что, как правило, класс всегда стоял открытым. Я пригляделся и увидел в конце длинного коридора смутный силуэт. Горели яркие лампы, свет бил в глаза, и я никак не мог разглядеть лица приближающегося человека. Наконец, я увидел, что это – Людмила Николаевна. Было видно, что она очень расстроена. Подойдя к двери, она пыталась открыть замок, но ключ несколько раз падал из её рук. Наконец, она открыла дверь в класс и вошла в помещение. Я заглянул туда вслед за ней и увидел, как Людмила Николаевна собирает какие-то личные вещи.
— Что-то случилось?- спросил я.
— Да. Меня переводят работать с девочками…А я очень привыкла к вам. Мы, конечно, будем видеться, но пореже.
Мне стало полегче на душе, я перевёл дух, но оставался ещё один вопрос: а кто же придёт работать к нам? Я спросил об этом Людмилу Николаевну, и она ответила:
— вашу новую воспитательницу зовут Любовь Романовна. Завтра она к вам придёт, и вы познакомитесь.
С грустью наша любимая воспитательница собрала свои вещи и тихо удалилась по коридору…
Наступил вечер. Настроение у всех было превосходное: все веселились, хохотали, о чём-то болтали, напрочь забыв, что завтрашний день принесёт в нашу жизнь новые изменения.
А утром пришла Любовь Романовна и первое, что она сделала – собрала всех нас в классе, представилась нам и сразу начала рассказывать, как она собирается вести с нами свою работу.
Она была строга и требовательно, и многие из нас приуныли. Первый день работы был тяжёлым и для неё, и для нас: не зная всех тонкостей внутреннего распорядка, она пыталась что-то менять, но каждый раз оказывалось, что её изменения неприемлемы.
Она сбила с толку всю группу в двадцать пять человек и изрядно измаялась от этой неразберихи сама. Было видно, с каким трудом она принимает к сведению установленные в интернате порядки, но, как говорится, никто не просил её изобретать велосипед.
Мы очень долго привыкали, приноравливались друг к другу — прошло больше месяца, прежде чем между Любовью Романовной и ребятами установилось хоть какое-то взаимопонимание.
Прошёл ещё один месяц. Выходя на улицу, я часто слышал звуки где-то проезжающих машин, смотрел на синеющие вдалеке горы. Душа моя жаждала каких-то новых впечатлений, знакомств, мне до тошноты надоело моё окружение. Я тогда не знал, что это просто было жаждой свободы. Постоянный строгий присмотр со стороны угнетал, страх быть наказанным за малейшую провинность унижал и злил.
В этот день работала Любовь Романовна. Пока она отвлекалась на других ребят, я спустился на нижнюю площадку. Меня привлекала дорога – её называли у нас почему-то «солдатской дорогой». Многие ребята говорили, что она приносит удачу, всем хотелось сходить до неё, но немногие на это осмеливались, так как это было строжайше запрещено.
На площадке были качели, карусели и небольшой заборчик, отгораживающий огород от игровой площадки. В огороде стояли три больших теплицы, а за ними был большой забор. Перелазить через него тоже было строжайше запрещено, можно было только догадываться, что там находится, по ту сторону.
Мне давно хотелось посмотреть на «волю». И в этот день, махнув рукой на все запреты и все возможные наказания, я перелез через забор и оказался на огромном картофельном поле. Пробравшись через него на дорогу, я зашагал, куда глядят глаза.
Прошёл мимо старой заброшенной водокачки, пробрался через полусгнивший мосток через речушку и продолжил свой путь по тропе, которая вела меня куда-то через лес. Стояла удушающая жара, и только деревья спасали от нестерпимого зноя. Я шёл, расстегнув рубашку, всей грудью вдыхая напоённый запахами трав и цветов лесной воздух, и чувствовал в себе бесконечную радость и внутреннее спокойствие. Наверное, так чувствует себя сбежавший из зоопарка дикий зверь – на воле, предоставленный самому себе.
Я шагал и шагал, не чувствуя усталости, и мне хотелось шагать так хоть всю оставшуюся жизнь. Я напрочь забыл об интернате, о неизбежном наказании за мой страшный «грех» — самовольный уход с территории.
Но вот я дошёл до горы, чуть поодаль вилась «солдатская дорога». Ну, вот я и добрался до неё, я смог то, на что могли решиться очень немногие мои товарищи по несчастью.
И я двинулся куда-то по этой бесконечной дороге. Мне было интересно, где же её конец, должна же была она где-то закончиться.
Я шёл и шёл, потеряв счёт времени. Асфальт раскалился настолько, что оседал под ногами, на нём оставались следы моей обуви – такое я увидел в первый раз в жизни.
Наконец, я дошёл до какого-то населённого пункта и понял, что заблудился. И тут я по-настоящему испугался. Куда идти дальше, где интернат? Как мне туда вернуться?
Я запаниковал. Да и устал настолько, что меня уже просто не держали ноги. Я сел прямо на землю и стал вспоминать, как я шёл, куда поворачивал…В это время около меня остановились двое ребят лет 17 – 18 на мотоцикле. Остановив грозно рыкающего железного коня, они подошли ко мне и спросили:
— Мальчик, ты что здесь делаешь? Заблудился, что ли?
— Кажется, да…- испуганно пролепетал я.
— По какой дороге ты шёл?
— По этой. – ответил я.
— Ты уверен?
— Да, я никуда не сворачивал.
И тогда один из них взял меня за руку и повёл к мотоциклу. Они посадили меня третьим, и мы поехали.
Мы неслись на огромной, по моим представлениям, скорости. До этого я никогда не ездил на мотоцикле, я только видел его несколько раз мельком и плохо представлял себе, что это за транспорт такой. А тут я мчался, как ветер, и сам не верил этому чуду…
Между тем, ребята домчали меня туда, откуда я начал своё путешествие. Я поблагодарил ребят и, спустившись с дороги вниз, сквозь кустарники и высокую траву я вышел к дачам, потом – к картофельному полю, дошёл до интерната. Я перелез через забор, прошёл игровую площадку и добрался до входа в интернат.
Зашёл в класс, где сидела Любовь Романовна. Она была настолько зла, что, откровенно говоря, едва её увидев, я испугался.
Она схватила меня за руку и стала трепать, как тряпичную куклу. Я думал, она просто растерзает меня на части.
— Где ты был?! — кричала она. — Из-за тебя всех на уши поставили! Я места себе не находила, думала, тебя уже в живых нет! Вот дебил!- и она, схватив меня за шиворот, с такой силой выкинула из класса, что я пролетел коридор и врезался в головой в подоконник, упав на колени. Жутко болела голова, в ушах стоял звон. К тому же я сильно ободрал колени. С трудом поднявшись на ноги, я увидел около себя девушку, смотревшую на меня с искренним сочувствием.
— Больно? – спросила она, и взяла меня под руку.- За что тебя воспиталка так «приласкала»?
— Да ушёл за территорию без спроса. – ответил я, невольно морщась от боли. – А ты, что, всё это видела?
— И видела, и слышала. Ваша Любовь Романовна так орала, как будто ей ежа в штаны засунули!
И мы весело рассмеялись…Девушка меня заинтересовала, но мне было не до продолжения знакомства. Я чертовски устал от своего пешего путешествия, а от полученной взбучки ныла голова, болели колени.
Мы дошли до среднего блока и простились с Леной – так звали девушку.
Хромая, я доплёлся до своей кровати, разделся и лёг. Многим было интересно узнать, где я был, что со мной случилось, начались расспросы. А мне лишь хотелось как можно скорее провалиться в сон…
Утро началось неожиданно: едва я открыл глаза, ко мне подошёл Алексей Петрович и спросил, что вчера случилось, куда я уходил. Мне хотелось рассказать ему про неописуемую красоту леса, с которой я столкнулся впервые в жизни, про ощущение счастья от свободного путешествия по дороге, про ребят на мотоцикле, но…я боялся нашего главврача , как чёрт ладана, и не смог связать даже двух слов. Я знал, что вряд ли он поймёт мои чувства, побудившие меня отправиться в путешествие.
Тело моё и душа моя были скованы жутким страхом перед этим человеком, я стоял перед ним, уставившись в пол, и он разозлился на моё «тупое», как он полагал, молчание. Алексей Петрович назначил мне аминазин и ушёл. Я был безмерно рад, что меня не выпороли вдобавок.
Дело в том, что у нас в интернате был физрук, здоровенный мужик, который взял себе за правило ходить с тяжёлым витым кнутом. За малейшее непослушание, за любую, самую пустяковую провинность он бил нас этим кнутом так, что, казалось, мясо отделяется от костей и лопается кожа. Было видно, что ему доставляет истинное удовольствие видеть животный страх в наших глазах…Однажды пацаны украли и спрятали его кнут, в этот же вечер он сплёл другой, так что никакого облегчения в нашей жизни не наступило. Мы этого физрука боялись и ненавидели, но из страха перед его орудием пытки вынуждены были пресмыкаться перед ним и немедленно выполнять, как дрессированные животные, любую его команду.
Не стесняясь нас, он нередко делился со своими коллегами «педагогическими изысками» :
— Не майтесь дурью, чего вы с этими дебилами нервы себе портите! Какие-то ещё там подходы к ним искать…Бейте, чем придётся, что под руки попадёт, и уважать будут, и любить, и слушаться! …
И всё-таки, наказание кнутом было менее страшным, чем наказание принудительным лечением. Был в нашей палате парень лет 14-15, Димка . За какую-то провинность ему назначили галоперидол. И вот поздно вечером его стало ломать, как эпилептика: руки выворачивало так, что мы были вынуждены его держать, боясь, что он их просто вывихнет; в рот мы ему вложили ложку, обмотанную бинтом, потому что боялись, что у него западёт язык…Димку корчило и ломало, он мучительно стонал…Мы все были испуганы, не могли понять, что с ним происходит. Я спросил у дежурной санитарки, Галины Зариповны, что с Димкой происходит. Она как-то нехорошо, ехидно заулыбалась и сказала: « Ничего с ним не случится! Покорчит его, поломает, завтра будет, как новенький. Зато запомнит, как нужно себя вести с персоналом».
Эту Галину Зариповну недолюбливали и боялись многие — жестокая, подлая была женщина. Однажды в своё дежурство она подняла меня в три часа ночи, легла на мою кровать и заставила меня растирать себе ноги до самого утра. У неё были грубые, шершавые, плохо мытые пятки, от которых шёл неприятный запах — уснуть при таких условиях не было никакой возможности. Это было моим наказанием за нежелание подчиняться этой самодурке в белом халате. Ничего, наказание, как и многое другое в своей жизни, я перенёс вполне спокойно. Зато я стал себя уважать.

СОБАКИ

У нас во дворе часто лаяли собаки. Как всех детей, нас тянуло ко всему живому, каждому из нас хотелось иметь живое существо, которое бы любило тебя, было к тебе привязано. Нам категорически запрещалось подходить к дворовым собакам, играть с ними, тем более — подкармливать. И всё-таки при малейшей возможности я находил какого-нибудь пса, гладил его, разговаривал с ним. Это было запретное, ворованное детское счастье…
Больше всего мне нравилась Элька, большая собака с острыми стоячими, как у лайки, ушами и с умными человеческими глазами. В тот день мы с Леной спустились во двор и около крыльца столовой увидели Эльку, которая сидела, не спуская глаз с двери, и ждала своего хозяина, Сергея, нашего подсобного рабочего.
В тот момент, когда мы с Леной гладили собаку, расправляли ей шерсть, вытаскивали из неё колючки, из столовой неожиданно вывалился здоровенный усатый мужик, явно пьяный, а Элька, как мы знали, на дух не переносила пьяных. И она вскочила на задние лапы а передними изо всех сил толкнула Сергея в грудь. Он свалился на землю, как куль с картошкой, а Элька оскалилась и стала злобно лаять на него, мы даже испугались, что она вот-вот вцепится ему в глотку. Из столовой вышла жена Сергея, Людмила, и кое-как отогнала собаку.
Я полюбил эту собаку, как и многие другие ребята. Мы старались тайком принести для неё из столовой угощение – какую-нибудь косточку, недоеденную котлету или просто выловленный в супе кусочек мяса.
И всё-таки Элька больше, чем к кому-либо, привязалась ко мне. Ко мне стал привязываться парень, Юра Гребёнкин. Он был сильнее и старше меня, выше ростом, и ему, как я понял, очень хотелось доказать всем, что он тут – «бугор», его все должны бояться и слушаться. И вот мы пошли в баню. Юра опять стал демонстрировать мне своё превосходство: схватил меня на крыльце за руку, стал её выворачивать, добиваясь, чтобы я запросил у него пощады. Мне было очень больно, но я не собирался подаваться верзиле. И тут я увидел около крыльца Эльку.
— Эля, фас! — скомандовал я, и собака ринулась на Юрку, вцепилась в его кофту и стала так трепать, что он в испуге завопил, запросил пощады.
— Пообещай, что больше никогда не будешь ко мне привязываться! — потребовал я.
Мой обидчик пообещал, и я отозвал Эльку. Юра побрёл в баню, потеряв всю свою задиристость.
У Эльки были щенки, и я очень жалел её, потому что слышал, что в скором времени их собираются раздать. И вот после того, как щенки обрели хозяев, Элька затосковала, как всякая настоящая мать, потерявшая своих детей. Она бегала по окрестностям, искала своих детей, а я пытался, как мог, успокоить её, рассказывал ей, что у её ребятишек добрые, хорошие хозяева, которые их вкусно кормят, играют с ними и никогда не обижают…
Когда я всё это нашёптывал Эльке на ухо, она поскуливала, глядя мне в глаза, и я был уверен, что она меня понимает…
Была в моей жизни ещё одна собака, к которой я был привязан, как к самому родному существу. Однажды на день рождения мне подарили щенка. Я носился с ним, не зная, где его укрыть от начальственных глаз, потому что понимал: как только главврач узнает о моей радости, он сразу меня её лишит. На заднем дворе я соорудил будочку и каждую свободную минутку бегал к своему маленькому пушистому другу. Увидев меня, он радостно лаял, кидался меня лизать, и одним своим существованием дарил мне столько радости, что это невозможно выразить словами. Я носил своему дружку чуть ли не все свои завтраки — обеды – ужины, хотя и мальчишки из нашей палаты тоже помогали мне кормить моего мохнатого любимца. Щенок помогал мне переносить все обиды и невзгоды, потому что, стоило мне прийти в плохом настроении, он кидался облизывать мне лицо, прыгал передо мной, и я невольно начинал улыбаться, потому что видел, как любит меня этот малыш, как он меня ждёт.
А потом настал страшный день и час, когда мне было приказано убрать щенка из интерната. Напрасно я умолял взрослых оставить щенка здесь. Убеждал их, что он никому не мешает, что он добрый, умный, ласковый — мне всё равно было велено с ним расстаться. Мне кажется, это было самое тяжёлое, самое страшное расставание в моей жизни. Хотя я уже был подростком, но столько я пролил слёз, столько не спал ночей, тоскуя о своём друге, что до сих пор щемит сердце…
Когда – то я прочитал, как фашисты готовили себе достойную юную смену — гитлерюгенд. Мальчишкам из этой военизированной организации давали на восптание щенков — они должны были ухаживать за своими животными, кормить, дрессировать, — словом, собака жила дома у своего юного хозяина и становилась полноценным членом семьи.
А когда маленькие солдаты привязывались к своим четвероногим друзьям и не мыслили себе своей дальнейшей жизни без этого мохнатого чуда, поступал жестокий приказ: каждый мальчишка, во имя фюрера, во имя гитлеровской идеи, собственными руками должен был убить свою собаку.
Это было чудовищно, но было именно так: во имя фюрера, во имя великого рейха, во имя солдатской дисциплины каждый юный солдат должен был совершить это преступление. Мне кажется, мальчишки убивали не столько собак, сколько всё самое светлое и доброе, по-настоящему человеческое в себе.
И тот приказ, который я когда-то получил от руководства интерната — избавиться от собаки — был сродни тому, что получали ребята из гитлерюгенда. Я не стал не садистом, ни сволочью. Я до сих пор помню своего любимого пса. И до сих пор свято верю в то, что у детей обязательно должны быть любимые животные – кошки, собаки, крысы, морские свинки, птички – любая живность, которая лучше любых воспитателей научит ребятишек быть заботливыми и по-настоящему добрыми.

Пришла ещё одна зима. С неба крупными хлопьями падал мохнатый снег, покрывая пушистым белым одеялом весь окружающий мир. Через несколько дней образовались огромные сугробы. В этот день ко мне подошёл Юра Сергеев в явно приподнятом настроении.
— Слушай, — возбуждённо, вполголоса, начал он разговор, — давай, возьмём санки из свинарника!
— Зачем? – удивился я.- Я, вообще-то, ни разу туда не заходил.
— А ты попробуй!- настаивал Юра.
И я пошёл к свинарнику. Отворив дверь в низкое полутёмное помещение, я ощутил тошнотворный запах плохо убранного скотного двора, где помещались десятки взрослых свиней с поросятами. От острого запаха аммиака перехватывало дыхание и щипало глаза. В свинарнике было душно, на потолке висели льдины, из гнилых дыр в стенах выпрыгивали огромные жирные крысы. Зрелище было не для слабонервных. Ко мне подошёл Димка Пряников, работавший здесь уже не первый год.
— Что тебе здесь нужно? — агрессивно обратился он ко мне.
— Пожалуйста, дай мне сани. Ненадолго! – попросил я.
— Зачем они тебе?
— Да покататься мы хотели. Я их тебе сразу же верну.
И Димка дал мне сани. Они были большие, тяжёлые — хватило бы места не только для двоих, но и для четверых седоков. Правда, сани были грязные, и пахло от них…скажем так, не благовониями.
Я поставил их в укромное местечко и пошёл в столовую на завтрак. Возле входа я неожиданно столкнулся с Любовью Романовной. Сердце моё предательски ёкнуло — я сразу вспомнил своё самовольное путешествие «на волю», и весь внутренне напрягся, ожидая от своей воспитательницы каких-то новых «воспитательных мер», но, слава Богу, пронесло: она сделала вид, что не узнала меня, а я прошмыгнул в помещение, как мышь, чтобы затеряться среди ребят.
После завтрака все разбрелись по своим делам, кто куда. Ко мне подошёл Юра:
-Ты взял сани?
-Да!
И мы пошли в раздевалку, чтобы взять пальто и шапки. Но раздевалка оказалась закрытой на ключ, и это стало для нас неприятной неожиданностью, потому что ключ находился у Любови Романовны. Я не знал, что нам теперь делать. Юра постоял, подумал и куда-то ушёл. Через пару минут он вернулся, держа ключ в зубах. Я был очень удивлён, как это ему удалось обхитрить нашу строгую воспитательницу, но не рискнул даже спрашивать.
Я одел на Юру пальто, шапку, напоминавшую шлем космонавта. Болтавшиеся рукава пальто засунул в карманы. Быстро оделся сам, и мы вышли во двор, заперев раздевалку на ключ.
И вот мы остановились около саней. У Юры был какой-то отрешённый и в то же время насторожённый взгляд. Я видел, что в нём происходит внутренняя борьба, он хочет мне что-то сказать, но не решается. Наконец, он отрывисто бросил:
— Ты знаешь, что ко мне приезжала мать?
— Да ты что?! — удивился я. – Нет, конечно, я этого не знал, ты же не говорил.
— Ну, вот, меня вызвали в комнату для родителей. Я пришёл, увидел маму. Она сидела вся в слезах, я сначала не понял, почему она так плачет, ведь всё же хорошо, она же к нам приехала…Я боялся её спросить, что случилось. И тут она стала просить у меня прощения. Говорит, мол, я бы никогда так с вами не поступила, да нет у меня никакого выбора. Говорит, я вас люблю, но я написала от вас отказ, потому что умерла Зина, ваша старшая сестра, и у меня я совершенно опустились руки. Я не могу работать, жить, говорит, не хочу…
Понимаешь, я до последнего верил, что мама хоть и сдала нас в интернат, но не насовсем. Я всё ждал, что вот наступит день, она приедет и скажет нам с Юлькой: «Всё, ребятишки, поехали домой!». И я снова окажусь дома, и буду стараться, чем уж смогу, помогать ей, буду её любить и жалеть…
А она приехала, чтобы известить нас, что больше уже никогда мы вместе не будем, что у неё — своя жизнь, у нас с Юлькой — своя. Мне стало так тошно, что не высказать. Не знаю, как я там не разревелся. Я ей только сказал: « Не лезь к Юльке, не трави её, она уже стала тебя забывать!». И побежал в отделение…
Мы с Юрой молча шли рядом. Я прекрасно понимал, что он сейчас переживает, но я также понимал, что свою боль он должен победить сам, тут не помогут никакие дружеские утешения. И ещё я подумал, что, пожалуй, я в каком-то смысле счастливей его: я никогда не знал своей матери, так что и тосковать-то мне было особо не о ком…
Между тем, мы подошли к калитке, через которою можно было добраться до уличных ворот. Около калитки стояли три огромных переполненных мусорных контейнера, рядом с ними валялись кучи не поместившегося в контейнеры мусора. Я подобрал картонную коробку, разорвал её и положил на сани — уж больно они были грязны.
И мы пошли дальше. Время было 9.30 утра. Я оглядывался, боясь, что нас увидят воспитатели или санитарки — мы ушли без спроса. Да если бы и спросили, кто бы нам позволил, да ещё одним, выйти за территорию интерната?
Мы стали подниматься вверх по дороге, до того места, на которое указал Юра. Он шёл молча, было видно, что он подавлен и раздражён, и я понимал, что ему сейчас не до пустых разговоров.
Но вот мы подошли к намеченной цели. Юра стоял, застыв, около саней, думая о чём-то своём.
Перед нами был зимний заснеженный лес, оживляемый только птичьими голосами. В других бы обстоятельствах я непременно долго стоял, разглядывая эту зимнюю красоту, восхищаясь волшебной картиной зимнего убранства природы, но сейчас меня почему-то не покидало чувство какой-то тревоги.
Наконец, Юра повернулся ко мне и попросил, чтобы я сел сзади него на сани, а он — впереди. Ничего странного в его просьбе я не увидел – если ему так удобнее, пожалуйста, Бога ради!
И вот мы устроились на санях. Оттолкнулись ногами, и — сани понеслись по скользкой дороге, раскатанной машинами. И, когда они набрали максимальную скорость, я увидел приближающуюся издалека машину. Я стал кричать Юре, просил остановиться, но Юра меня не слышал – вернее сказать, не хотел слышать.
КАМАЗ с каждой секундой становился всё ближе, сани неслись на сумасшедшей скорости, сердце моё замирало от страха и тоски — я понимал, что гибель неизбежна. И, когда до столкновения с огромной машиной оставалось не больше метра, не знаю, каким чудом мне удалось направить сани в поле.
Мы немного проехали по рыхлому снегу, сани развернуло и мы врезались в дерево. В этот момент за своей спиной я услышал визг огромных колёс — обернувшись, я увидел, как из кузова резко затормозившего КАМАЗа посыпались и раскатились в разные стороны брёвна…
Я с трудом поднялся из снега — болела повреждённая при падении нога. Юра лежал неподалёку — при падении его выбросило прямо в сугроб.
Еле поднявшись, хромая, я увидел, как шофёр пытается собрать раскатившиеся в разные стороны брёвна. Видно было, что он тоже находится в шоковом состоянии. Увидев нас, он изменился в лице и зашагал в нашу сторону.
— Вы что делаете, сопляки, вам жить надоело, что ли?! — начал он кричать ещё издали. Я подумал, что он сейчас задаст нам по первое число, потому что в руках у него была монтировка.
— Дяденька, мы не сумели вовремя развернуть сани! — попытался я разжалобить разъярённого мужика.
Однако он, увидел Юру и сообразив, что мальчишка – безрукий инвалид, сам смягчился:
— Вы, как, нормально?
— Нормально. — поспешил ответить я.
-Сколько вам лет, пацаны?
— Мне одиннадцать, ему — тринадцать. – опять поспешил я с ответом.
— Что же вы по дороге-то раскатываете, что, другого места для катания нет, что ли? – опять поинтересовался дядька.
— Да мы не думали, что здесь ездят машины.
Я стал переживать, что этот шофёр может пойти к нам в интернат и рассказать о происшествии. А я даже боялся представить, что с нами сделают — мало того, что мы ушли без спроса, так ведь чуть не погибли!
— Дяденька, не ходите в интернат, пожалуйста, мы всё поняли, мы больше так не будем! — начал канючить я.
И мужчина сжалился над нами, не пошёл жаловаться, я до сих пор благодарен этому человеку за понимание.
— Никогда больше не играйте, не катайтесь на дороге, это очень опасно! — сказал он нам на прощание.
Загрузив в КАМАЗ последнее бревно, водитель сел в машину и тронулся дальше.
Юра лежал в сугробе и даже не сделал попытки хотя бы голову поднять, пошевелить ногами. Я подошёл к нему, чтобы вытащить его из сугроба и отряхнуть от снега, но меня трясло от пережитого по его милости ужаса, я был чертовски зол, мне так хотелось изо всех сил ударить его по лицу. Я понял, что это была попытка самоубийства, только почему же со мной, как он говорил, со своим лучшим другом, почему он со мной-то так поступил?!
Я всё же сдержал свои эмоции и спросил:
— Что случилось? Для чего ты всё это затеял?
Юра молчал, опустив голову.
— Ты хотел умереть? Но я-то лично совершенно не готов к этому! Я жить хочу!
Чего ты молчишь, ну, скажи хоть что-то!
Но Юра стоял, опустив голову, и даже не пытался как-то оправдаться. Я видел, что на нём буквально не было лица. Я взял его за плечо, поправил на нём шапку, и мы тихо двинулись к интернату, волоча за собой облепленные снегом сани.
Юра шёл, злобно распинывая попадавшиеся на пути снежные комья, и вдруг его прорвало:
— Как она могла со мной так поступить! Я верил, всё равно верил, что она одумается, приедет и заберёт нас! Я хотел жить дома! Мне всё время снится дом, наша собака, наш огород, пацаны с нашей улицы…А теперь я навсегда, до самой смерти, буду болтаться в вонючей палате, на ссаном матрасе! Я не хочу жить! И я ненавижу свою мать!
Это была самая настоящая истерика. И я стал искать подходящие слова:
— Юра, ты ведь не знаешь, что там на самом деле случилось с матерью. Смотри, она похоронила дочь – твою старшую сестру. С тобой вон какая беда случилась. Кроме того, ты же сам говорил, что её с работы выгнали. Тут кто хочешь растеряется, руки опустит. Не суди её! Смотри, она же приехала к тебе, просила у тебя прощения – значит, плохо ей, душа у неё болит. А ты сразу — под машину кидаться! Мы же не знаем, что там дальше будет. Вот ты обрадуешь мать, если она одумается да приедет за вами с Юлькой!
Юра шёл и искоса, исподлобья, поглядывал на меня. А я, воодушевившись, продолжал:
— И меня за собой ты на тот свет потянул! Я тебя просил об этом? Тебе всё равно есть чего ждать, мне-то совсем нечего и некого, но я уверен, что жить интересно. Я хочу увидеть, что будет дальше! Жизнь большая, ещё много чего может случиться…
Но Юра, обозлившись вдруг на меня, что я пытаюсь оправдать его мать, кинулся прочь, гневно выкрикивая:
— Ты защищаешь суку, да, суку!!!
Я пытался его догнать, кричал, чтобы он остановился, но Юра не слышал меня и несся к передним воротам. Тяжеленные санки мешали мне двигаться так же быстро, как он, и я плюнул и двинулся к свинарнику, чтобы отдать сани хозяину.
Свинарник находился за передними воротами, справа. Я отворил дверь в смрадное помещение и затащил туда сани.
За клубами ворвавшегося за мной морозного пара я сначала не понял; что тут происходит. А потом увидел кучку пацанов, которые сидели на мешках у стены, переговаривались и посмеивались. А затем я увидел картину, при воспоминании о которой меня тошнит до сих пор: в чистом вольере, куда перегоняли свиней, когда чистили свинарник, Дима…занимался любовью со свиньёй.
Для меня это был просто шок! Я слышал мельком какие-то странные перешёптывания старших парней, но я не обращал на это внимания, потому что был, во-первых, ещё мал, во-вторых, был от природы брезглив, и меня под страхом смерти никто не мог бы заставить заниматься подобными делишками.
Видимо, на моём лице была такая смесь отвращения, ужаса, презрения, что Дима отскочил от животины и, застёгивая на ходу штаны, принялся оправдываться: мол, он просто убирался в свинарнике, а то, мол, тебе, наверное что-то показалось…
Я оглянулся на пацанов – они сидели с вытянутыми бледными лицами и было видно, что единственное, что у них сейчас в голове – страх, расскажу ли я воспитателям об увиденном и накажут ли их за всё это…
И я вдруг впервые в жизни почувствовал своё превосходство перед теми, с кем делил скудную интернатскую пищу, палату и класс. У нас с ними одинаковое положение: все мы бесправны и безродны, никто слезинки не уронит, если нас сегодня же похоронят. Но я НИКОГДА не опущусь до животного уровня, я НИКОГДА не позволю себе свою слабость, безволие, недомыслие списать на свою несчастную сиротскую судьбу.
СУДЬБА – В МОИХ РУКАХ! – вот что я понял в те короткие решающие мгновения
И я повернулся и вышел на вольный воздух. Именно вот в эти несколько минут я резко повзрослел и дал себе слово, что я буду ЧЕЛОВЕКОМ, что я буду жить именно по-человечески, чего бы это мне ни стоило.
Я зашёл в интернат, в душе моей были смятение и раздрай. Мысли мои путались…И тут я вспомнил о Юре и пошёл его искать.
Я кое-как его нашёл. Он сидел в огромной палате у окна, отвернувшись от всех, и по его лицу безостановочно текли слёзы. Я почувствовал огромную жалость к этому мальчишке, мне захотелось утешить его, как брата, и я окликнул его:
— Юра! Всё, успокаивайся. Будем считать, что ничего не было. И будем жить дальше. Всё равно жизнь – штука замечательная. Ты только представь, что нас бы на свете не было, ну, вот не родились бы мы с тобой. Мы ничего бы никогда с тобой не видели и не знали — вот ужас-то, правда? Ни дождя бы не видели, ни снега, ни Эльки — ничего и никого! Так что спасибо нашим мамкам – дурам, которые всё-таки нас родили, да?
И по мере того, как я говорил, настроение у Юры стало меняться: сначала он вытер слёзы, потом как-то нехотя, робко улыбнулся, а под конец он встал со стула и прерывающимся голосом сказал:
— Петька, спасибо тебе, ты — настоящий друг! Ты прав, перемелется – мука будет…
Вокруг кипела обычная интернатская жизнь: кто-то самозабвенно носился по палате, кто-то прыгал на постели, некоторые просто сидели, о чём-то разговаривая. На нас никто не обращал внимания, и это было очень хорошо, потому что и на моих глазах выступили слёзы.
Я обнял Юру за плечи, и мы пошли с ним по коридору, думая каждый о своём. Именно в тот день я совершенно точно понял, что СУДЬБА – В МОИХ РУКАХ.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Я ещё мог бы рассказать об очень многих событиях и людях – слава Богу, память у меня хорошая, и есть вещи, забыть которые просто невозможно.
Я мог бы рассказать об ужасе, пережитом мною в тот день, когда один из наших мальчишек в интернате не успел добежать до туалета — его прослабило после одного из наших и без того не слишком-то доброкачественных ужинов.
И тогда санитарка, избив пацана до умопомрачения, заставила его руками собирать испражнения с пола и есть ЭТО…
Я мог бы рассказать об умерших в интернате детях. Например, когда уже я был там помощником воспитателя, в моей группе был шестилетний мальчик. Однажды он закапризничал под вечер, и я не мог понять, что с ним происходит. Ребёнок не мог объяснить, что у него болит. Я осмотрел его и понял, что у него болит горло. Побежал к дежурной медсестре, она позвонила главврачу — он жил прямо напротив интерната. А Алексей Петрович наорал на неё, мол, рабочий день у него – до шести, так что обходитесь своими силами.
Мы «обходились», как могли – сидели около заболевшего ребёнка до утра. Пытались всеми силами ему помочь. А когда под утро поняли, что дело плохо, вызвали «Скорую», и малыша увезли в больницу. И больше мы его не увидели, он умер. Врачи сказали, что за помощью обратились слишком поздно…
И таких случаев было много. Потому что это были «ничейные», казённые дети, которые, как цветы, погибают без любви и должного ухода и внимания…
Я мог бы рассказать, как однажды мы, несколько мальчишек — подростков, вышли вечером за территорию интерната и добрались до города — просто походить по улицам, посмотреть на большие дома, на машины. Это было зимой. И мы добрались до городских улиц, полюбовались высокими красивыми домами, светящимися окнами, за которыми слышалась музыка, раздавались приглушённые людские голоса, смех…Это было кино наяву, какая-то ожившая сказка для детей, у которых никогда не было своего дома, семьи.
А потом мы жутко замёрзли. Мы шли и шли пешком, куда глядят глаза, и добрались, наконец, до железнодорожного вокзала. Пробрались в зал ожидания, сели тихонечко в углу, чтобы согреться и решить, что делать дальше. Ни о каком побеге и мысли не было – куда, к кому мы могли бежать, кто и где нас ждал?
Мы вообще были в растерянности и страхе, прекрасно понимая, какое нас ждёт наказание после возвращения в интернат.
И тут появились милиционеры из железнодорожного отдела милиции, без разговоров взяли нас за шиворот и потащили в привокзальную дежурку. А из интерната уже пришла на нас ориентировка. И через некоторое время за нами прислали автобус и отправили «по месту проживания».
Досталось всем. Но, если другие мальчишки отделались обычными пинками и аминазином с галоперидолом, то меня, как «зачинщика побега», раздев догола, закинули в карцер, маленькую холоднющую комнатушку с решётками на окнах. Там негде было не то что лежать — сидеть, и две недели я просидел на ледяном полу. И каждое утро ко мне заявлялся Алексей Петрович, дорогой наш главврач, требовавший от меня покаяния и извинений — им мало было, что меня избили, как боксёрскую грушу, нужно было, чтобы я унижался снова и снова.
Но в этот раз я решил, что никаких извинений не будет. И Алексей Петрович уходил до следующего утра…
Мне приносили «штрафную пайку» — воду и хлеб, но я не ел, только пил.
Замёрзший, голодный, униженный, я сидел в этой «штрафной» клетке и мечтал об одном: выжить, вырасти и обо всём написать книгу…
Я выжил и вырос, хотя под конец своего двухнедельного ареста я лишился сознания и очень серьёзно заболел.
И я написал эту книгу…
Я изменил имена, фамилии действующих лиц и назвал то, что я написал, повестью, художественным произведением, по одной причине: в отличие от тех, кто уродовал меня и мою судьбу, судьбу многих и многих других мальчишек и девчонок, я не жажду ничьей крови. Прошло уже много лет, у наших палачей выросли свои дети и внуки, и я не хотел бы, чтобы они стыдились своих фамилий и своих пап и мам, дедушек и бабушек.
А написана эта повесть для того, чтобы люди, живущие своей обыденной жизнью, в кругу своих родных и близких, не забывали о том, что есть параллельный мир — мир детских домов, психбольниц, интернатов для умственно неполноценных, домов инвалидов, где прозябают в полном бесправии и забвении сотни тысяч, миллионы обездоленных людей.
О них не снимают кинофильмов и не пишут книг, потому что этот параллельный мир — как бы обратная сторона Луны, не видимая глазу. Не видимая и потому не интересная.
Но я – с ТОЙ СТОРОНЫ! Мне была уготована судьба пожизненного инвалида, я жил бы безвестно и также тихо, безвестно умер. Мне просто очень, очень повезло, сказочно повезло: уже когда я был переведён в дом инвалидов для взрослых, я случайно встретил замечательного человека, Галину Михайловну Кибаленко, и моя жизнь кардинально изменилась. Благодаря Галине Михайловне, я получил работу – стал дворником в одном из учебных заведений г. Читы, у меня появилась комната в общежитии. я пошёл в вечернюю школу ( и закончил её!). Я научился работать на компьютере, и теперь общаюсь в Интернете с самыми разными, очень интересными, людьми.
Мне удалось помочь своей подруге по интернату, которая живёт с мужем в доме инвалидов, найти её родителей. Я связался с Андреем Малаховым из программы «Пусть говорят» на ЦТ, и нас с Оксаной и группой поддержки пригласили в Москву, мы стали участниками очередного выпуска одной из самых любимых в стране телепрограмм.
Я знаю, что уже никогда не стану ни военным, ни лётчиком, ни учёным — годы, когда формируется будущее человека, у меня безвозвратно потеряны. И писателем, конечно, я никогда не стану, да и не было у меня такого желания. Я написал эту повесть, чтобы люди всё-таки помнили: никогда и ни на ком нельзя ставить крест. И, если любить или хотя бы просто по-человечески жалеть самых безнадёжных, никому не нужных, вроде бы, детей, ставших отверженными в собственной стране, они вырастут и станут не обитателями домов инвалидов, а скромными, но необходимыми обществу тружениками. Пусть не все, но хотя бы некоторые.
Я не теряю связи с ребятами, с которыми рос и жил в интернате. У меня сердце болит видеть, как тридцатилетние мужчины и женщины спиваются, теряют остатки разума, становятся человеческими развалинами. Но и требовать чего-то от них невозможно: полностью безграмотные, лишённые какого-либо воспитания и трудовых навыков, они просто обречены именно на такую судьбу.
Я бы очень хотел что-то изменить уж если не в судьбе своих ровесников, то хотя бы в судьбе тех детей, которые находятся сейчас в Домах ребёнка, в интернатах для умственно неполноценных и в обычных детских домах.
Не забывайте, они ТОЖЕ ЛЮДИ…
И вот ещё что. Под конец своего повествования я хотел бы от всей души поблагодарить людей, без которых в моей жизни ничего бы не состоялось –ГАЛИНУ МИХАЙЛОВНУ и АЛЕКСЕЯ АЛЕКСЕЕВИЧА КИБАЛЕНКО, ставшими для меня ангелами – хранителями, моими советчиками и помощниками, друзьями и попечителями, и ЕЛЕНУ ВИКТОРОВНУ СТЕФАНОВИЧ, журналистку, поэтессу и писательницу, помогавшую мне работать над этой повестью.
Низкий мой поклон этим людям!

Пётр Касихин, пишите я постараюсь ответить на ваше вопросы.
petyakasihin@mail.ru Автор Август 2012 г.,ЧИТА.

газета: Забайкальский рабочий.

Судьба в руках Петра 03-04-2013

Скромный молодой человек по имени Петр Касихин сидел в редакции и рассказывал о том, как он написал книгу “Судьба в моих руках”, которая вышла в начале этого года в частном издательстве. С одной стороны, казалось бы, что тут удивительного: ну написал книжицу (кто сейчас не пишет?), знакомые помогли издать (мир не без добрых людей!). Но тут есть обратная сторона медали. Книга эта — автобиографическая, а Петру всего лишь 32 года. Тут поневоле задумаешься, какую же надо прожить жизнь, чтобы к такому, в общем-то, молодому возрасту накопить солидный багаж жизненного опыта. И второе — Петр научился читать и писать только в 20 лет, а мечта написать книгу у него появилась гораздо раньше.
Без надежды
Судьбу сына решила мать. Имея на руках уже двоих детей, она, родив третьего, решила его оставить в роддоме. Так Петя оказался в Доме ребенка. Несмотря на столь ранний возраст, он помнит до мельчайших подробностей этот небольшой отрезок своей казенной жизни. Их, малюток, кормили, купали, лечили, но никто их не баловал и не ласкал, как это могла сделать только мама. Но все же немного “попробовать” материнской любви Пете пришлось. В больнице, где он одно время лежал, к нему душой прикипела медсестра со славным именем Надежда, которая так и не оправдала своего имени — она отказалась от него, когда узнала, что сама ждет ребенка.
Три с половиной года пролетели мгновенно, и судьба вновь оказалась неблагосклонной к Пете. Его за неимением места в обычных детских интернатах отправляют в спецучреждение для умственно отсталых детей.
До первой любви
Большая часть повествования посвящена именно этому периоду. Что такое жить психически здоровому мальчику с больными детьми в обстановке, где запрещено задавать вопросы, где подается только готовая, дозированная информация, не предполагающая никаких условий для нормального развития? Думается, комментарии излишни. Но Петя выжил, благодаря тому, что умел думать, сравнивать, запоминать, анализировать, насколько позволял его еще неокрепший ум. В стенах этого дома он начал понимать всю сложность человеческих отношений, о которых он мог судить из опыта общения с взрослыми (обслуживающим персоналом), с достаточно доброжелательными, веселыми и интересными сверстниками, несмотря на их диагноз. Здесь же Петя испытал свое первое романтическое чувство.
Надо помогать
Петя прекрасно понимал, что маленькие жители таких учреждений обречены, и он хорошо усвоил жизненные заповеди — их надо жалеть, любить, помогать им. В прошлом году Петр помог Оксане Лауринавичюте, с которой воспитывался в доме-интернате, написал письмо Андрею Малахову, ведущему программы “Пусть говорят”, о ее мечте найти своих родителей. И сюжет о том, как встретились после долгой разлуки отец с дочерью, был показан по Первому каналу в одной из передач.
Вместе с тем и у Петра всегда была уверенность, что и он сам найдет своих родных, несмотря на то, что ни одна организация, куда он обращался, не желала ему давать информацию о родителях. В 2006 году он, отчаявшись, позвонил на “Прямую линию с Президентом Владимиром Путиным”. Буквально через несколько дней молодой человек обладал всеми ему нужными сведениями о близких. Матери и брата уже не было в живых, родная сестра жила в одном из городов края. Посетил он могилку своей мамы, пожил в семье сестры, на том и попрощались. У сестры своя семья, у Пети тоже были свои планы. “Мы с ней раз в год общаемся, и нам этого достаточно”, — говорит Петр.
Спасибо добрым людям!
Как говорится, чем больше мы помогаем другим, тем больше мы помогаем себе. Жизнь в дальнейшем познакомила Петю с прекрасным педагогом горного техникума Галиной Михайловной Кибаленко, которая помогла ему устроиться работать дворником у них в заведении и выделить ему комнату в общежитии. Она же привела его в вечернюю школу, где Петя научился грамоте.
К тому времени на него обратила внимание и писательница Елена Стефанович, которой он заявил, что хочет написать книгу. Елена Викторовна с трудом поверила в это, но через десять лет Петр действительно принес ей рукопись своей повести…
“Меня впечатлила судьба 20-летнего парня, его рассудительность и удивительно стойкая доброжелательность к миру, хотя жизнь его очень и очень не баловала… Этот парень с рождения лишен многого. Но, как ни странно, не озлобился, не стал мизантропом, а научился искать оправдание человеческим слабостям, объяснение необычным поступкам окружающих”, — пишет в предисловии книги Стефанович.
Сам же Петр говорит: “Я хочу, чтобы люди узнали о том, что происходит в наших детских домах, как там тяжело живут и растут дети. И хочу сказать тем родителям, которые захотели оставить детей, чтобы крепко подумали перед этим”.
В планах у Петра, как и у многих молодых людей, завести семью, приобрести собственное жилье (кстати, с этим вопросом связана еще одна долгая и несправедливая история) и написать продолжение книги. Он благодарит всех тех, кто помогал ему на всем пути и заставил поверить в себя, окружающих людей и в этот сложный и противоречивый мир.

Саянэ БАЛДАНОВА.

 

 

Читайте также:

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.

http://vborze.ru/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_bye.gif 
http://vborze.ru/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_good.gif 
http://vborze.ru/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_negative.gif 
http://vborze.ru/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_scratch.gif 
http://vborze.ru/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_wacko.gif 
http://vborze.ru/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_yahoo.gif 
http://vborze.ru/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_cool.gif 
http://vborze.ru/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_heart.gif 
http://vborze.ru/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_rose.gif 
http://vborze.ru/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_smile.gif 
http://vborze.ru/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_whistle3.gif 
http://vborze.ru/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_yes.gif 
http://vborze.ru/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_cry.gif 
http://vborze.ru/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_mail.gif 
http://vborze.ru/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_sad.gif 
http://vborze.ru/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_unsure.gif 
http://vborze.ru/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_wink.gif